Когда боги устанут

— Стой! — требовал Феанаро. — Стой! — Крылья! Цельтесь в крылья! Крылья! — неслось в ответ. — Я приказываю: стой! Арафинвэ не слышал. Не хотел слышать и слушать. Его отряд под бело-золотыми знаменами упрямо врезался во вражеский строй, пробивая дорогу к Тириону: огромному красному светильнику на юге, достигающему небес. Треугольные флажки на краю знамен трепетали в агонии. Две змеи на знамени перемигивались в последней схватке за корону. Изогнулись, подражая драконам, когда поникло разрубленное древко. Он рванулся следом: не смог иначе. Бросил коня на копья, вылетел из седла, падая, вонзил меч под кривое забрало, увернулся от черных брызг. За ним последовали близнецы и еще с десяток всадников. Пробили брешь во вражеском строе, стараясь держаться широким клином, чтобы не быть отрезанными от основного войска. Нет. Нет. Вокруг валились разрубленные орки, Феанаро пригнулся, когда свистнул огненный хлыст, вонзил меч снизу вверх, рванул, вскрывая грудину, вместо крови дохнуло жидким жаром; но было уже поздно, с самого начала было поздно: он смотрел, как Арафинвэ баграми стаскивают с коня, как тонут его знамена, как захлёбывается безнадежно отрезанный от помощи, бессмысленный и такой ясный порыв… Нолофинвэ застонал где-то совсем близко, но не было времени для скорби. Они отступили, снова слились с войском. — Колокола! — кричал Феанаро. — Колокола! Его услышали — и, по счастью, поняли. Валмар грянул перезвоном, колокола один за другим возвысили голоса: раскатистые низкие, и торжественные звонкие, и мягкие, переливчатые, как река, — голоса, заложенные в них мастерами во время юности мира. Нолдор запели. Время битвы, время волка, время испытания. Сдвинули щиты, шаг, шаг, новая волна напирала на живой черный строй, оттесняла его от города. Драконы замерли, сбитые с пути тугой волной звука, беспорядочно захлопали крыльями. Воздух вдохновенно дрожал, звук пронизывал его, заполнял, поднимался над Валмаром, как купол, ярус за ярусом. С городских стен стреляли. Стрелы и камни летели в крылья, разрывали перепонки, заставляя драконов снижаться, чтобы можно было достать с земли. Один камнем рухнул вниз, когда снаряд попал в голову. — Орлы! — совсем близко, над самым ухом заорал Турко. — Это орлы, нолдаран! Шаг, шаг. Нолдор запели громче. Там где песня обрывалась, ее тут же подхватывали. Войска Моринготто попятились. Где же он сам, спрашивал себя Феанаро; где же он сам? Сколько еще будет подбрасывать посланников, сколько еще их нужно заколоть, разрубить, свалить под ноги, по скольким пройтись, скольких вернуть кровоточащими кусками, прежде чем явится главарь? Свист и звонкий клекот вплелись в перезвон. Крылья схлестнулись с крыльями. Крепкие клювы дробили кости, ответом им были плевки огня, впивающегося в перья. Орлы налетали, вцеплялись когтями в драконьи спины, рвали с них чешую, добираясь до мяса, клевали в основание черепов, пробивали позвонки. Их вел Эонвэ: в истинном обличии с исполинскими крыльями. Лёгкая тень его парила над Валмаром, как охранный покров. С земли было видно только, как он мелькает в небе, похожий на молнию. Вот умело нырнул, лавируя в родной стихии, вонзил меч в подбрюшье. Зверь над ним взревел, рванул когтями воздух. Кувыркаясь, выпотрошенный, полетел вниз, в агонии колотил крыльями, а Эонвэ уже нашел следующего, вился вокруг него, жаля в крылья. Шаг, шаг. Огненных бичей стало меньше, орки катили к городу осадные машины. Колеса застрянут во рвах, но этого достаточно, чтобы обстрелять стены. Они с Нолофинвэ обменивались мыслями, как молниями, отметая или соглашаясь до того, как появлялись продуманные слова. Барбаканы! Кто-то ахнул: совсем близко, громко; Феанаро взглянул вверх. Эонвэ, лишившись опоры в мощных потоках воздуха, пытался удержаться на одном крыле. Второе горело. Новый дракон распахнул пасть, и Эонвэ взмахнул мечом… Сцепившиеся в гибельном объятии, они полетели вниз, прямо на западную стену. Гулко ударились о нее, медленно перевалились и рухнули на землю. Драконья туша заполнила собой ров. Наполовину обугленное тело Эонвэ с раскинутыми руками осталось лежать на земле рядом. Исполинские крылья обгорели до костей. Обломки немногих уцелевших перьев устлали землю, прикрыли уродство мертвецов, покачивались в кровавой жиже между телами. Меч Эонвэ по рукоять был погружен в драконью шею. Дракон последним усилием вывалил голову из ямы и затих. Ядовитая кровь текла медленно, по капле, и плавила, глодала почву, пробиралась к породе. Хлынул дождь. Стена над западными воротами задрожала и обрушилась. Увлекла вниз защитников и орудия, размозжила тела, разорвала крепления и переломила балки, как прутья. Тьма вокруг Валмара возликовала, готовясь хлынуть в отверстую в немом крике пробоину и устроить резню в городе. — Мама! — вырвалось у Нолофинвэ. Феанаро помимо воли повторил за ним, осанвэ держало в ловушке их обоих, отражением металось от одного к другому. Дождь усилился. Вода заливалась под латные воротники, тройками проползала под крепления; медленно заполняла рвы вокруг города, подобралась вровень к краям, пузырилась, мутнея, скрывая железную начинку; набухала почва, набухали поддоспешные куртки, движения становились вязкими, осторожными. Бичи балрогов погасли. Битва взяла новую передышку. Их снова оттеснили. Часть стены была взята. Орки по колено в воде карабкались по мертвой драконьей туше, карабкались друг по другу, подставляя спины друг другу, как ступени, каждый выступ используя, чтобы впиться зубами и ногтями в сердце города. Их поливали кипящей смолой и маслом, но дождь мешал загореться; обваренная кожа пузырилась, слезала, обнажая такую же черную, как кровь, плоть, но натиск не ослабевал. Хозяин должен быть близко. Только его воля может гнать с таким упорством. Ваньяр снова вступили в бой, рубились, рвались перерезать путь к разрушенной стене, но их щиты и шлемы, их копья неизбежно превращались в ступени, по которым многоликий, многорукий противник взбирался к своей цели. Они вскарабкались на стену, напирая друг на друга, двинулись вперед, сбросили метательные орудия, вступили в ожесточенную схватку с защитниками стен. На железные штыри по обе стороны полетели тела. Во рвах шевелились, пытались вытолкнуть других, выползти сами обезображенные эльдар, хватались за скользкую землю и валились обратно, захлебывались грязной водой… Шаг. Шаг. Нолдор перестроились, сцепились со строем ваниар. Еще шаг. Каждый как вечность. Путь к разрушенным воротам наконец-то удалось перегородить. Ингвион бросился в них, как в жерло, и пропал. Оскаленная тьма бесновалась. Плясала, потрясая отрезанными головами и конечностями, кромсала знамена. Феанаро тяжело переводил дыхание. Позвал сыновей — ему откликнулись. Нолофинвэ звал своих... Вот и ты наконец, мастер. Феанаро ждал этого. Жил мыслью об этом. Вспоминал, как звучит этот голос, увещевая, улещая, обещая. Ложь, все ложь, сладкая ложь, которую они в неведении впитывали, как познание истинное. Он ждал, когда вновь услышит этот голос, — и все равно вздрогнул. Смотри, как горит твой город. Там много тех, кого ты любишь? Твоя крепость сгорела тоже. Вместе с твоим сыном. Хотя нет, твой сын не сгорел. Мне нравилось, когда он был вывешен в назидание другим на подступах к моей крепости. Теперь он вывешен в назидание другим на воротах твоей крепости. Прежде чем он испустил дух, я забрал у него Камень. Нет. Камни, где бы они ни были, даже если один сгорел в жерле вулкана, другой погребен на дне великого моря под Белериандом, а третий погиб в Форменосе, — до Камней он не добрался. И нет, твердил он про себя, нет, Нэльо жив, это Форменоса нет больше; таково было мое решение. Но после, заскреблись голоса, звук за звуком расчесывая червоточину, что было после — было ли это «после»? Он бы понял, если бы потерял кого-то из сыновей, — но разве ты понял, когда потерял Тэльво, нашептывали голоса, а червоточина все ширилась; разве ты знал, поджигая паруса, начиняя трюмы соломой и огнём, кто остался в недрах корабля — ты по сей день не знаешь, которого из, — в надежде побыть одному или в порыве раскаяния пожелав вернуться обратно; разве шевельнулась в тебе хоть тень дурного предчувствия? Нет; и после, в некрепком, но спокойном сне, осенённом заревом пожарища, распластавшегося, как гигантский спрут, по всему Лосгар, к тебе не явился призрак. Как же теперь ты можешь знать, насмешничали голоса, как? ...Ветер — изголодавшийся хищник — с воем бросается на скалу, беспощадно хлещет истощённое грязное тело — подобие тела — в почти истлевшем рубище. Роа живо, потому что владеющая им феа упряма, одержима мщением... Что происходит, нолдаран? Моринготто. Он здесь и говорит со мной. Разве ты не слышишь? Нет. Он говорит только с тобой. Голос быть повсюду. Мешал убивать с одного удара, рассеивал силы. Его бесконечное эхо простиралось на тысячи лет назад: стоны тэлери, стоны их гибнущих в волнах кораблей, стоны пожираемых пожаром мачт, свист огненных бичей, спеленавших его у самых ворот Ангамандо; треск пришедших в движение под чужими шагами льдин, треск расколотого отцовского черепа, треск огня за спинами черных демонов с длинными руками… Больше некуда бежать, мастер. Остались только эти земли. Твои боги слишком долго ходили по смертной земле, истощились и сами стали смертны. Твои боги слишком устали. Как и твоё войско. Силы есть только у нас, мастер. Покажись. Сорок локтей в нем было или нет — он был огромным, заполнил всю равнину, поднялся до самого неба, но смутным, словно так и не решил окончательно, хочет он обрушить на Арду огонь или меч; что-то шло клубилось позади него, вокруг него, впереди него: черное, плотное, лишенное формы, самих очертаний, звуков; безмолвная завеса, тёмная материя, от которой отшатнулись звезды. Но полумертвая искалеченная Арда еще в силах была ответить. На пути тёмного клубящегося потока выросли горы — и он сменился огненной стеной, остановленной разлившейся, как в половодье, рекой, поднятой из глубин подземных пород. Умирающая земля крошилась и выскальзывала из-под ног, чтобы восстать, вспороть собственную поверхность новорожденными белыми скалами. Если это и было чье-то истинное обличие — то только Аулэ. Феанаро взревел от бешенства и досады. — Вы обещали! Вы обещали! Он мой! Воздух с грохотом разорвался. Барбакан взлетел на воздух, оставив на месте себя чёрную воронку. Взрывная волна оглушила, опрокинула многих. Остановила время. Дождь ослабел. Пелена истончилась, открыла обзор. Цветки пламени над Тирионом. Сцепленные в последнем объятии истинные и искажённые Дети Эру: вот где наступает примирение. Барбаканы разрывались один за другим, сносили осадные башни. Феанаро смотрел, почти оглохший, как Кано получает удар копьем в живот, сгибается, пытаясь вдохнуть, но вместо этого у него изо рта льется кровавая слюна. Почему ты здесь, Кано, откуда ты? Несколько пар сильных рук хватают его, втаскивают за щиты. Кано отталкивает их, силится встать. Орлиные перья пылающим дождем летят вниз, в воздухе превращаются в пепел, белые хлопья рассыпаются, сталкиваясь друг с другом. Лицо Эонвэ уцелело: в последний миг оно исполнено сожаления. Арафинвэ падает с коня, и над ним смыкается тьма. Бум! Бум! Булавы рушатся на землю. Он содрогается, словно раздирают и крошат его тело. Войско медленно пятится назад, втаптывая золу в кровь, кровь в землю, дробя ее комья, до самой породы. Валмар превратился в единый плач боли. Ингвиону подрезают сухожилия, он падает, следующим ударом ему сносят голову. Шлем катится в сторону, широкая орочья лапа хватает за золотые волосы, потрясает головой в воздухе, плач по сыну Ингвэ сдобрен насмешками на языке-насмешке над истинной речью. В пылающем Тирионе прекрасные пламенные волосы Нэрданель обвивают её тело и обращают в прах… Они проиграли. До сих пор они видели знамения о гибели и не могли их истолковать — потому что истолковывать не хотели. Феанаро нашел взглядом Нолофинвэ. Они оба были в крови с головы до ног. Мне так жаль. Мне так жаль, брат мой. Он не услышал ответа, но ощутил его. Прощание. Прощение. Бесконечное, как пустота, которую им уже не отвести. Потом что-то изменилось. Арда покачнулась, тяжело перекатились великие моря, залегающие под ними пласты базальтовой породы пришли в движение. Крики. Трубы. Знамёна. Слаженный грохот копыт. Войско Моринготто смутилось, словно направляющая его сила пришла в смятение. Крики становились все громче. Трубы гремели совсем близко: чисто и высоко. — Исчезает тьма! — летело вперёд. Крик нарастал, как волна. Волна ревела, вздымалась и рушилась на вражеские ряды, разбивала их, заставляла оборачиваться и пятиться, тесня своих же. — Исчезает тьма! Из тьмы и огня всплеснули серебряные гербы, тысячи окрылённых лун взмыли над полем битвы. Синдаколло пришёл. — Пригнись! — рявкнули сверху. Он откинул голову — прямо над ним свистнула сталь, и в лицо брызнула чёрная кровь. Феанаро поскользнулся, грохнулся на спину. Рядом с ним упал на землю огромный молот, следом грузно рухнула уродливая синеватая туша. Половины черепа у него не было. На землю хлестала темная жижа. Синдаколло осадил коня, спрыгнул на землю, подошел широкими шагами. Серого плаща на нем не было — вопреки имени. Синдаколло протянул руку. Феанаро взялся за неё, оперся, поднялся на ноги. На что Нэльо высоченный, но этот еще выше. Непроницаемые глаза — чёрный зрачок в застывшем, зеркальном серебре — быстро и цепко оглядели Феанаро. Выискивали что-то. Углы рта Синдаколло дрогнули в подобии улыбки, и он отпустил руку Феанаро. Мгновение — и битва разделила их. Феанаро огляделся. Он устал. Эта битва была такой долгой, дважды долгой в безвременье… Было что-то важное — только что, до того, как он поднялся на ноги. Движение. Он заметил движение, пока лежал на спине, утопая в грязи, засасываемый ею, как болотом, пока оно с голодным чавканьем не было вынуждено отпустить его, повинуясь более сильной чужой руке. Конечно! Дракон пошевелился. Тот самый, которого сбили ударом в голову. Задергалось веко. Зрачок был расселиной в красных скалах радужки. Значит, он не был убит, только оглушен, когда в его шипастую голову ударил снаряд. Расселина становилась все уже. Еще мгновение, и зверь очнётся. Это был выход. Зверь медленно поднимался на лапы. Озирался, глядя в тыл коннице синдар. Сейчас дохнёт огнём, и все будет кончено. Феанаро отшвырнул щит, сунул меч за пояс, вскочил на лапу зверя, как на ступеньку, схватился за шипы, вскарабкался на спину. Дракон распластал крылья и захлопал ими по земле, брызгая кровавой ледяной грязью. Оперся на изогнутые зазубренные наросты на локтевых суставах, похожих на когти, и толкнулся вверх. В лицо Феанаро ударили пепел и сырой после дождя воздух. С каждым рывком вверх становилось все горячее. Небеса плавились. Держась одной рукой за шипастый загривок, Феанаро загнал длинный нож под крепкую, как сталь, чешую, навалился на рукоять. Ты полетишь куда мне нужно, тварь. Зверь под ним извернулся, как угорь, пойманный в своей стихии, норовя вывернуться из хватки скользким телом. Феанаро загнал нож глубже, взял передышку. Повыше. Еще немного повыше. Внизу две волны катили друг на друга, схлестывались гребнями и падали, забрасывали пенящийся кровью вал друг на друга. Шторм пенился из последних сил. Закручивался в воронке, выплевывая перемолотыми то одних, то других… Здесь, наверху, среди опаленных туч, разрешившихся обильным дождем и теперь похожих на гигантскую топку, было светло, как днем, можно было увидеть весь Аман — то, что от него осталось. Гладкая заводь на месте Альквалондэ. Дымящиеся развалины Тириона. Залитый светом Валмар, пляшущие на крови огненные отсветы. Разорванная земля. Руины на юге и руины на севере, где все началось. Земля снова показала клыки, огрызаясь на атаку темной материи. Зверь извернулся, внутри у него все зарокотало, затряслось; он запрокинул голову, извергая огонь. Пламя обтекло Феанаро. Все его мышцы окаменели от напряжения. И ныли, требуя отдыха. По телу ручьями лился пот. Или это была кровь. Или водянистая сукровица из лопнувших ожогов. И все-таки зверь подчинялся, летел вперед и вверх: туда, откуда Моринготто взирал на гибель Арды. Атака синдар застигла его врасплох, рассеяла внимание, отвлекла от творящегося в небе. Один удар. Нужен один хороший удар. Прямо в этот сгусток тьмы. В сердцевину ее, отливающую серебром, вспыхивающую, как молния. В частицу творения, вложенную в это создание до искажения. Вся жизнь. Все знания. Все открытия, о которых нельзя было сказать ни одной живой душе. Наказание. Заточение. Возрождение. Все вело сюда. К одному-единственному удару. Нолофинвэ звал его, но Феанаро не ответил. Отпустил одну руку, вытащил из-за спины второй нож, вогнал под чешую. Примерился. Зрение изменяло. В доспехах было жарко, как в котле. Казалось, тело уже закипает. Зверь под ним неистовствовал, пытаясь сбросить непрошеного седока. Феанаро распростерся на раскалённой шкуре, почти слился в ней. Не поединок. Всего один удар. Он мог бы нанести его с закрытыми глазами, если правильно рассчитать линию прыжка. Сперва он взмоет вверх. Взлетит, пока не достигнет вершины. Потом по нисходящей. Прыгать нужно с крайней точки, с нароста на локтевом суставе, прыгать надо оттуда, когда зверь развернет крыло. У него будет несколько мгновений — нет, одно. До того, как тело откажется служить ему — оно уже отказывало, липкое и онемевшее. Один удар. Он всадил ножи глубже. Зверь взревел. Небо накренилось, сменилось землей, потом накренилась земля и сменилась небом. Горели они одинаково. Сгусток тьмы с мерцанием в сердцевине был уже досягаем. Вокруг него клубилась тьма, повторяя очертания погубленных земель и городов, смывая их и складываясь в новые. Зверь взбрыкнул снова. Сейчас он разогнёт крыло над Моринготто, иначе ему не удержаться в воздухе. Феанаро поднялся на ноги, выпустил ножи, распрямился. Разбег. С каждым ударом ступни о чешую бросок вперед всё сильнее. Он отшвырнул шлем, лицо полыхнуло от боли; сорвал латные рукавицы, выхватил из-за пояса меч. Окровавленные ладони прилепились к рукояти намертво. Нога встала точно на коготь. Он задержал дыхание. Напружинил все тело. И прыгнул.