Видели ночь...

      Лёд. Как же, кажется, давно он на нём не был. Всего четыре дня, но за это время так много изменилось. Юра почти боялся, что сейчас что-то случится, и он опять на какое-то время потеряет свою личность. В его голове он «видел» несколько «Юр». Юра, который считает, что ему все должны, мир — тлен и хочет умереть; Юра, которому мир кажется то розовым и прекрасным, то страшным и гниющим, истеричная личность, способная смеяться и рыдать одновременно; Юра, который чего-то хочет и делает это, но не может объяснить, зачем и как он это сделал и настоящий Юра, который умеет воспринимать мир как он есть, с тонами и полутонами, не деля мир только на чёрное и белое, как второй «Юра». Например, Виктор похож на леопарда, если его сфотографировать в черно-белом режиме — почти полностью серый — никакой, чёрные пятна — эгоизм, капля тщеславия и, мать его, тонна чревоугодия, белые пятна — любовь к Кацуки, трудолюбие. Никифоров до появления «спустившего его с небес на землю» Юри был скорее похож на асфальт, серый, чёрный, капля белого. Он менял девушек, как перчатки, ни одна не задерживалась в его постели дольше чем на ночь, хотя девицы и не были особо против. Они называли это «Взаимовыручка». На парней Виктор не смотрел, но это не мешало ему быть пидором.        На самом деле, Виктор бесил Юрия не настолько сильно и был не таким мудаком как, например, Попович или «Король» Джей-Джей с самооценкой, пробившей озоновый слой. Желание всем нравится вполне понятно, слащавые улыбочки тоже. К тому же он, чего греха таить, был слишком добродушным и порой наивным, как дитя, Плисецкому казалось, что именно на это покупались его многочисленные ночные пассии. Только с Кацуки наоборот, не японец влюбился в наивность Виктора, — а он в его невинность. Монашка-Кацуки Юри, блэ.       Саднили стёртые ноги, Плисецкий почти скучал по этому чувству, когда ноги облегает жёсткая кожа, голень стягивает шнуровка, лезвия рассекают лёд, при особо удачных движениях лёд искрами рассыпается из-под коньков, а по телу бегают мурашки. Он катался один, остальные ушли на перерыв, Яков отпустил и его, но Юрий заявил, что не устал. Старый тренер махнул рукой, сказав: «Твоё здоровье, гробить — гробь, только потом не жалуйся, что коньки кровью напитались!». Ему всего через два месяца выступать, а программа слабая во всех смыслах, нужно подгонять под его уровень, меняя прыжки. Он надел наушники, запихал плеер за резинку тренировочных штанов, начал катать по кругу, представляя, как было бы лучше, пробуя мелочи хореографии. Под «Epica — In All Conscience» можно было развернуться, дать волю фантазии. Душа просила чего-то похожего на agape, но более торжественного, помпезного, тяжёлого. Почему-то хотелось почитать про своё подозреваемое биполярное расстройство и откатать его, расспросив Отабека о том, как он себя вел, какое у него было лицо, эмоции, и показать все их. Это казалось лучшей его идеей за всю жизнь, осталось только поговорить с Лилией.        После основной тренировки, когда голоса фигуристов и выгоняющего Юру Якова стихли, Плисецкий положил телефон с включенной музыкой на бортик, встал на середину льда и замер, особо не зная, что делать: то, что было в голове, было трудно реализовать. — Помочь? — Лилия положила руки на бортик, вслушиваясь в играющую музыку, — Достойный выбор. Что ты хочешь? — она вышла на лёд прямо в чешках, смотря на застывшего подростка. — Я… Есть такая болезнь, биполярное расстройство… Я хочу его откатать, — он отбросил волосы, свел белесые брови и упер руки в боки. Он был готов в любой момент отстаивать свою точку зрения. — Это весьма… Необычно. Ты уверен, что сможешь? — Лилия прищурилась, наблюдая реакцию подростка. — Да. — Что ж, не могу мешать, — она встала на носки, лёд под ней таял и пропитывал подошву. — Но, думаю, лучше сначала у станка поставить примерную хореографию.       Почти час они искали различную информацию, спорили при выборе прыжков, Лилия заставляла его отрабатывать то или иное движение, даже взгляды, а Юрий со страхом понимал, что многие описания, найденные ими, подходят ему. Барановская в зависимости от музыки показывала то совсем плавные, то резкие, стремительные движения, которые без разогрева и делать-то страшно. Юра повторял с первого раза, даже самые сложные, заставляя Лилию кривить губы в подобии улыбки. Она сжимала губы в тонкую линию; у любого другого человека это была бы гримаса презрения, но у Барановской — едва ли не высшая похвала. Высшую видели всего два человека — Виктор и Юрий — это улыбка «с зубами» и хлопок в ладоши. Хотя было кое-что, чем мог похвастаться только Юрий. Тем, что слышал её смех. На самом деле он видел далеко не один раз Лилию Барановскую — живого человека, а не холодную, идеальную, керамическую Прима-балерину.        После тренировки Юрий делился впечатлениями с внимательно слушающим, смотрящим, почти не моргая, Отабеком. Он, живо жестикулируя и изображая примерные движения, рассказывая парню о прошедшей тренировке. Он то замирал, то снова взмахивал руками, меняясь в лице, порой подпрыгивая. Отабек наблюдал за ним, не зная, — он сейчас в маниакальной, гипоманиакальной или в интерфазе. Ещё после гран-при Плисецкий рассказывал так же эмоционально, но тогда он был здоров, а теперь? Конечно, это было не очень хорошо с его стороны, но несколько дней назад он поклялся самому себе защитить Юру в первую очередь от него самого. — Как ноги? — Отабек многозначительно взглянул на слегка хромающего подростка, тот моментально выпрямился и пошёл ровно, демонстративно твёрдо ставя ноги и морщась, но в ту же секунду, расслабляя лицо. — Бывало и хуже. В конце концов мы — фигуристы, и скрывать от других уродство — наше кредо, — Алтын поджал губы. Как же Юра верно подметил, «Скрытое от других уродство». На льду, во время красивых выступлений, в свете софитов и гуле публики не видно, что под коньками окровавленные бинты, страшные мозоли и стертые пальцы, которые нередко без ногтей, не слышно стоны во время прыжков, когда бинт ещё сильнее раздражает ранки. Если даже такие же, как Юра, фигуристы считали, что ему все далось легко и просто за «красивые глазки», то что говорить о простых, далёких от этого спорта, людях?        Юра не многим позволял трогать свои волосы, ещё меньше мог пустить в свою комнату, но никого и никогда, кроме врачей, не подпускал к своим ногам. Сам обрабатывал заживляющими и обезболивающими гелями, мазал, теперь зеленкой, заклеивал, складывая бинты в квадратики, не так, конечно, аккуратно, как в больнице, но всё-таки, перематывал бинтами. Он всегда занимался этим, заперевшись в комнате или в ванной, а потом выходил с красными заплаканными глазами и искусанными до крови губами. Алтын только хмурился: Плисецкий, будучи спортсменом, мало чего стеснялся: без проблем переодевался в раздевалке с чужими людьми, мылся в общественном душе на сборах, но ноги — это его личное, не касающееся никого более.        Плисецкий лежал в ванной, уперев измученные ноги в кафельную стенку. Отабек уже минут пятнадцать сидел рядом с ним на полу, читая что-то на телефоне, и делал вид, что его нет. Пару раз бросал взгляды на подростка, сглатывал. Пена уже оседала потому, что Юра любил очень долго сидеть в воде, он проводил в ванной, просто смотря в стену или строя, как ребёнок, замки из пены, по два-три часа. Из-под «шапок» выглядывали острые коленки, бледные бедра, резкие росчерки ключиц, угловатые плечики, худая грудь с заметными полосами тонких косточек и розоватыми, твердыми сосками. Юра поднял ногу, потянув пальцы в свою сторону, разглядывая побелевшие от воды ранки. — Бек… — Алтын резко поднял голову, готовый ко всему, — Ты поможешь мне перевязать ноги? — высшая степень доверия? Это как котёнку расслабиться на руках у человека и позволить гладить животик и хвост, хотя даже сильнее. — Мм… Хорошо, — Юра встал из воды, включив душ, смыл пену, свободно, не стесняясь встал на пол. С волос капала вода, тонкими струйками стекая вниз по телу, спине, животу, теряясь в тонких лобковых волосах, капая на пол, образовывая лужу. Он по-кошачьи тряхнул головой, вода разлетелись в стороны, мокрые пряди ощутимо ударили по лицу. Отабек, задержав взгляд гораздо дольше, чем было позволено, покраснел. — Юр-рочка, может ты оденешься? — Плисецкий рассмеялся, сдернул с батареи футболку и трусы — имел привычку вешать все на батарею, несмотря на то, что рядом есть вешалка и тумбочка. — Не смущайся, тебе не идёт, — Отабек хмыкнул и отвернулся: «Зато тебе идёт, но ты не так уж часто краснеешь».        Юра сидел на тумбочке, вцепившись в неё руками до побелевших пальцев, и смотрел, как Алтын бережно ватным диском промывает ранки, смазывает зеленкой, дует. По-детски высунув язык, пытается аккуратно сложить бинт ровным квадратиком и заправляет все ниточки, обрезая те, которые не заправляются, приклеивает лейкопластырь, стараясь не касаться нежной, распаренной в ванной кожи жесткими, как ему казалось, руками, обматывает бинтом, расправляя его, когда сам Юра просто наматывал, особо не заботясь о полностью расправленных краях, из-за чего порой ещё сильнее натирал. — Ну вот и все… — Отабек встал, смотря сверху вниз на подростка, который начал как дитя болтать ногами, — Могу отнести в комнату… Хочешь? — Ум? Да… Спасибо… — Отабек подошёл, Юра обнял его за шею, и парень подхватил его, как принцессу, отнес к себе в комнату, убеждая себя в том, что его комната просто ближе к кухне и ванной с туалетом. Юра сделал вид, что все так и должно быть.        Они лежали на заправленной кровати-полуторке Беки, Плисецкий дремал, положив свою голову Отабеку на грудь, слушая размеренное, совсем не как у него, биение сердца. Юра перевернулся, обнял руку и засопел. Алтын улыбнулся, второй рукой погладил его по голове, стараясь не потревожить, повернулся, обнял его за талию, положив подбородок на затылок Юре.        Вот сейчас мы лежим, он спит, и все нормально, но ни я, ни он, ни кто-то другой не знает, что будет спустя день, час, минуту… Иллюзия нормальной жизни. На пустом месте такие болезни не появляются… Вообще, сознание человека — это очень глубокая впадина. В неё падает всякая дрянь и хорошие моменты. А когда эта впадина заполняется чем-то плохим, появляются расстройства. В жизни Юрочки было полно всякого дерьма, типа нереалистичных требований со стороны окружения, смерти родных. Когда умер отец, он не помнит, но мать помнит, и это страшно. Счастливых моментов в его жизни не так уж много, те кто считают, что победа — это счастье, ошибаются. Победа — это нервы, боль, злые, ненавидящие, завистливые взгляды в спину и обещания отыграться. Победа порой стоит дружбы… Но только не в нашем случае. Я сам много раз видел, как приехавшие вместе спортсмены, которые всю разминку провели рядом, жили в одном номере, разъезжаясь, проклинали друг друга только потому, что один из них взял место выше. Из-за маленьких кусочков цветного металла порой рушилась дружба, выстраиваемая годами. Чаще всего, конечно, люди просто переставали общаться, просто переставали писать, звонить, находили других друзей.        Юра придвинулся ближе к Алтыну — замёрз. Одеяло, на котором они лежали, было не вытащить, не разбудив при этом подростка, поэтому Отабек, минимально двигая рукой, которую обнимал Юра, ногой подцепил висящую на спинке кровати олимпийку, подхватил рукой и укрыл Плисецкого. Слегка маловатая Алтыну куртка почти полностью укрывала спящего мальчика. Отабек улыбнулся. Даже если это неправда, и если уже через минуту Юра может опять жутко смеяться, плакать или пытаться покончить с собой, сейчас он спокойно спит.        Темнело, кобальтово-золотой свет сквозь окна попадал в комнату, по потолку бежали полосы света от проезжавших машин. Алтын спал, раскинувшись на кровати, Юры рядом не было. На кухне у распахнутого настежь окна курил, закутавшись в большую ему, висящую как платье, олимпийку, худенький подросток с собранными в пучок, из которого выбивались пряди, волосами. Стоя на расстоянии полуметра, он наблюдал за горящими окнами, машинами и плывущими в тёмном небе, подсвеченными луной, облаками. На подоконнике стояла пепельница — кружка с отколотой ручкой — и большая кружка с крепким кофе. Тишину нарушал только тихий смех.