Видели ночь...

       Юра стоял на крыше дома, продуваемый всеми ветрами, в одной большой ему олимпийке, надетой на голое тело. Стоял босой на многочисленных, рассыпанных по всей крыше, осколках. Поджимал тонкие пальчики, ещё сильнее раня. В руках держал телефон с уже набранным номером Отабека, гудки шли, за несколько мгновений до того, как автоматический голос произнёс бы: «Абонент не может ответить на ваш звонок, оставьте сообщение после сигнала», Алтын взял трубку. Хриплый, заспанный, пропитанный паникой голос спросил. — Юрочка, ты где? — семью этажами ниже казах почти в истерике искал способ выйти из запертой квартиры. Юра забрал ключи, его собственные были где-то по карманам. — Бек, прости меня, я тебя… Люблю, но я больше ничего не хочу. Ни бороться на гран-при, ни видеть тебя. Ничего. — телефон полетел вниз с крыши пятнадцатиэтажного здания. Значит, снова шестнадцатый? Как иронично. Звук ударившегося о землю телефона раздался в предрассветной кроваво-багряной тишине спустя три секунды. На семь этажей ниже Отабек трясущимися руками, босиком, в одних тренировочных штанах, открывал дверь, со второй попытки попав ключом в скважину. У него не было права ошибиться в выборе места, куда мог пойти Юра. Бека помнил, что во время «сдвигов» Плисецкого как магнитом тянет к окнам, балконам, высоте, крышам… Отабек пробежал семь этажей, даже не подумав о лифте. Запах мокрого бетона душил. Пробежав последнюю, загаженную голубями лестницу, он замер. Юра стоял на самом краю за ограждением, держась кончиками пальцев, он поднял ногу настолько, насколько позволяла растяжка, поставил назад, перехватившись покрепче, прогнулся в спине, отводя ногу вбок. Он будто отрабатывал программу у станка в балетном зале. Юра встал на пальцы ног, как на пуанты, взмахнул рукой, схватившись обеими, подпрыгнул, развёл ноги в идеальном шпагате, встал ровно. Алтын понимал, что если подросток его услышит или увидит, то, не раздумывая, прыгнет. Зарево поднималось, рассеиваясь, уступая золоту рассветного солнца.        Отабек ступал тихо, стискивая зубы, наступая на осколки, но так быстро, как только мог, чтобы при этом остаться незамеченным. Буквально в паре метров Отабек рванул и, тяжело дыша, стиснул худое вырывающееся тельце в объятиях. Металл ограждения обжигал холодом голое тело. Юра напрягался, не позволяя оттащить себя от края, но Алтын, перегнувшись, подхватил его под колени, перенес через ограждение, посадил на пол, сам упал рядом. — У тебя вообще сердце есть? Душа? — спросил Отабек, поднимая почти черные глаза, смотря, казалось, в самую глубь его сознания, переворачивая там все, оставляя сплошное пепелище имени Отабека Алтына, его имени. Будто огромное сгоревшее поле и табличка: «Это сделал Отабек Алтын» — Душа? Сердце? — Юрий усмехнулся, его взгляд уколол льдинками, замораживая внутренности, выталкивая из своего сознания, не позволяя уничтожить себя. — Они сдохли! — горько усмехнулся, сплюнул горькую от недавних сигарет слюну. — Сгнили. Как пни на кладбищах. — Это тебе кажется, Юра. — Алтын ссутулил плечи, его пробила дрожь. Апрельское утро холодное. Плисецкий улыбнулся, встал, смотря сверху вниз на Беку, спросил: — А что мне не кажется? Вся моя жизнь — лишь иллюзия выбора. Выбрать у станка или на льду убивать себя. Идти сюда к тебе или к дедушке, на кладбище к родителям, отцу умершему от рака, или к матери, погибшей по вине бухой мрази, которую оправдали, или к сестре, сдохшей как сука, от передоза под забором. Тренироваться до кровавых мозолей и взять золото или беречь себя и остаться шестым — посмешищем, недо-фигуристом. — Юра улыбался, смотря в чёрные, горящие, живые глаза Отабека своими бездушными осколками цвета бутылочного стекла, рассыпанного по этой крыше и блестящего в рассветных лучах. Алтын хмыкнул, поднял глаза моментально, не вставая, став выше. — А у меня есть выбор? Влюбился в мальчишку, впадающего в депрессию, подверженному мании, через раз, то все хорошо; мы с ним готовим, тренируемся, он позволяет мне помочь с перевязкой, — он коснулся прохладной рукой ледяной, липкой от крови и сукровицы кожи ног Плисецкого, тот отскочил, словно испугавшись. — Спим, мальчишка обнимает меня, а потом… — Отабек замолчал. — Уходит на крышу, звонит мне и говорит, что любит, но не хочет видеть, и выбрасывает телефон. Так ответь мне, Юрий, воин, убивающий меня уже почти неделю, раз за разом втыкая мне в грудь и спину ножи. Есть ли у меня выбор? Ведь этот мальчишка — ты. — Алтын безвольно запрокинул голову назад, смотря на бесчувственные зелёные глаза и текущие по бледным щекам, горячие, обжигающие кожу слёзы, дрожащие, искусанные и от этого карминовые губы. Нонсенс. На таком живом лице такие мёртвые глаза. — А есть ли выбор у мальчишки? Мальчишка — псих, больной, антисоциальный ублюдок, который в любой момент может сорваться вниз, в личностную пропасть, в собственный ад. — Отабек поднялся, медленно подошёл к плачущему замеревшему подростку, накрыл его плечи своими руками, скользнул вниз по спине, прижал к себе, заставив уткнуться носом в грудь, гладил по растрепанным волосам, целовал в макушку, дуя, прижимал крепче и крепче, боясь, что если он сейчас отпустит эту «птицу с поломанными крыльями», она разобьется. Юра положив руки ему на грудь, плакал, слушая, как бьётся снова спокойное сердце.        Они сидели, обнявшись, на крыше многоэтажки и встречали рассвет, слушая, как тишина сменяется звуками машин, не далёких на больших дорогах, а тех, что во дворах, шуршат ещё шипованной резиной по почти сухому асфальту, бетону и мелкому гравию, который маленькие дети выкинули с площадки. Молчали. Юра медленно, редко моргал, засыпая в объятиях напряженного Отабека, прижимающего его к себе, как величайшую ценность, как хрупкую керамическую балерину из старой дорогой шкатулки, стоящей у Юры на полке.        Вот сейчас как будто все хорошо, Юра спит, я его обнимаю, но… Перед глазами все ещё стоит его «танец смерти» на краю пропасти в шестнадцать этажей, держась за хлипкие перильца, которые не выглядят надежными, они даже шатаются от ветра. Юра так легко переходит из состояния, когда хочет умереть, и ему ничего не надо, в состояние, когда ему нужен только… Я? Все чаще сравнивают его с котенком, белым от природы, но грязно-серым от жизни, брошенным, которому и идти-то особо некуда кроме меня и дедушки, который даже болея и будучи почти тридцать лет на пенсии, работает почти без выходных, в несколько смен — старая закалка послевоенного времени. Без ингалятора никуда, но его никак не заставить сидеть дома, Юра пробовал. Интересный момент, Юра пытается казаться злым, даже жестоким «Русским панком», как его зовут многие фигуристы и порой его собственные фанаты, наравне с «котенком», «Феей». Пытается казаться независимым ни от кого, но на самом-то деле он очень зависим, всего от двух-трёх человек, но настолько, что будь он Доном мафии, уже давно бы отдал все, лишь бы нас не трогали. Хотя нет... Мы бы были рядом, Николай — советник, Я… телохранитель, Яков… А Яков и в параллельной вселенной тренером будет, только по стрельбе. Идиотские мысли. Заснул.        Отабек не двигался около двух часов. Руки, ноги, спина и шея затекли, и казалось, что даже текущая по венам кровь доставляет боль, не облегчая, а наоборот, делая хуже. Но он не двигался и чувствовал себя идиотом-рыцарем, давно уже мог бы разбудить подростка, довести до дома, всего несколько этажей вниз, уложить спать, хоть на его, хоть на своей кровати, но вместо этого баюкал Юру, когда он начинал хмурится, поправлял олимпийку, чтобы она прикрывала максимально больше тела, грел в своих руках его худенькие ладошки, хотя по спине уже даже мурашки не бежали. Усмехнулся, когда в очередной раз поцеловал Плисецкого в висок. Ведёт себя, словно они парень и девушка из дешёвых сериалов, которые сбежали ночью от родителей, и теперь им некуда идти, потому что документы, деньги или, банально, одежду потеплее они не взяли, решив, что их будет кормить и греть любовь, которая через неделю пройдёт. В лучшем случае они просто поссорятся, в худшем — девочка будет беременна, а папаша или бросит её, или… Бросит, потому что в семнадцать ему дети не нужны, и вообще «сама дура». Девочка или сделает аборт, о чём будет жалеть всю жизнь, хотя, если бы родила тоже жалела бы, что образования нет, работы нет, денег нет, есть хочется. Или девочка родит, будет ненавидеть весь мир и баловать чадо, став очередной яжематерью, но это, скорее, реальный исход. В сериалах, конечно, все закончится воссоединением с семьёй и свадьбой.        Юра вдруг резко напрягся всем телом, вытянул ноги и руки, прогнулся в спине, открыл глаза, сел, испуганно посмотрел на Отабека, разминающего конечности, хрустящего шеей и спиной, скручиваясь. — Бека… Я - долбоеб… — подросток нахмурился, одергивая бирюзовую с желтым курточку, чтобы чтобы она скрывала как можно больше, но она не натягивалась ниже середины бедра, и Юра краснел. — Всё нормально, Юрочка, всё нормально.        Дома, пока Юра отогревался в ванной, Отабек кипятил разбавленное вино с корицей, гвоздикой, имбирем и сушёными яблоками. Всё-таки они слишком много времени провели на крыше полуголыми. Отабек отпил из бутылки, поморщился; он не был любителем выпить. — Значит приступы у тебя примерно три через два… Если так, и если это вообще возможно распланировать, то все гораздо лучше, чем казалось,— он ещё глотнул, — Всё равно у нас всё будет хорошо.