Видели ночь...

       Отабек проснулся рано, почти с рассветом. Он лежал, подперев голову рукой, и смотрел на Юру, спавшего на спине, обнимающего скомканное, отобранное у Отабека одеяло. Ресницы подростка подрагивали; пересохшие, обветренные губы приоткрыты, а из уголка слегка течёт слюнка. Длинные волосы разметались по подушке, несколько прядей норовили попасть в рот, и Отабек убрал их мягким движением, словно нечаянно, проведя по мягкой, немного шершавой щеке, обвел контур губ, Юра поморщился, перевернулся на бок, закинул ногу на Алтына, потерся щекой о его плечо; Отабек усмехнулся, взял с тумбочки телефон, сфотографировал — круто иметь под рукой Юрино спокойное милое личико; парень поморщился, осознав, о чём сейчас подумал. Отабек нахмурился: «Нельзя, он ещё ребёнок, к тому же я для него единственный друг, если я что-то сделаю не так, могу разочаровать его настолько, что он больше никому не захочет верить». Подросток перевернулся ещё раз, устроившись поперёк кровати, положив обе ноги на Алтына; Отабек погладил его по бедру, скользнул по обтянутым тёмной тканью боксеров ягодицам, но отдернул руку, едва не разбудив.        Что со мной не так? Юра ещё ребёнок, я едва не спорю с самим собой из-за каждого следующего действия, может я тоже болен? Как в фильме: «И тебя вылечим, и меня вылечим…». Только парика и Царя Грозного не хватает. Хотелось бы поцеловать его, но не так по-детски, а крепко, слегка мокро, чтобы понял, что он мне нужен, и я никогда его не брошу. Что он нужен мне со всеми тараканами в своей светлой головке, с выразительным отличием от своих сверстников, просвещённых во всех вопросах «любовного дела», наивный, порой злой, влюбленный мальчишка. В нём сочетается грубость, скверный характер, упёртость, испорченность — ядовитый, как жало, острый, словно лезвие, язычок, уверенность и то самое agape — безусловная любовь к дедушке и, возможно, ко мне. Его программа — это точное отображение всего, что с ним происходит, все случившееся за четыре дня он отобразил в пятиминутной программе. Ему сейчас нельзя и одновременно надо пропускать тренировки, на льду он успокаивается, сам говорил, что подобная хрень с эпизодами у него давно, только не придавал значения — не было такого острого чувства ненужности, безысходности, слабости и опустошенности.        Юра почти полностью улегся на Алтына, и тот его крепко обнял, чувствуя горячее дыхание на шее, глупо улыбаясь. Было страшно от осознания того, что Юра может проснуться и снова, что-то сделать с собой или другими. Отабек понял одно: все Юрины фазы «любят» его, а значит, шанс, что во время какой-нибудь из фаз он не подпустит Отабека к себе, очень мал. Плисецкий открыл глаза, улыбнувшись, покрепче прижался к Алтыну, поднял глаза, хитро посмотрел и одним резким движением оказался сидящим на нем верхом. Отабек нахмурился, этот взгляд он уже видел, а в интернете говорят, что «повышенное сексуальное желание» — частый спутник и порой показатель маниакальной фазы. — Юрочка, ты выспался? — идиот, нашёл, что спросить. Плисецкий ухмыльнулся, облизал губу, прикусил ее. Уперевшись руками в грудь казаха, он наклонился и прошептал ему в губы: — Поверь, Бека, сейчас говорю и делаю все я, а не псих в моей башке, и кстати, я пойду в школу, там какая-то контроша, а потом на тренировку. Не боись, босиком разгуливать не буду, на высоту не полезу, на людей бросаться не стану. Наклонил голову вбок, коснулся губами, сразу же скользя языком по кромке зубов Алтына, впустившего его язык в свой рот, прижимающего его крепко-крепко руками за поясницу. Юра отстранился, хитро, почти зло улыбнувшись, переложил ладони со спины на ягодицы, сжал его горячие руки своими, холодными. Отабек ещё пытался сдерживать себя, мысленно повторяя как мантру: «Он еще ребёнок». Когда он уже был согласен отпустить мораль и «привязать» Плисецкого к себе, тот отстранился, чмокнул в нос и, заливаясь веселым смехом, соскочил с кровати, оставив удивлённого и возбужденного казаха размышлять о тщетности бытия. Отабек зажмурил глаза, руки ещё чувствовали, живот и пах горели, а губы были влажными, и их хотелось облизать, чтобы ещё раз почувствовать вкус сигарет, заеденных конфеткой «барбарис». Как же трудно себя контролировать, когда рядом с тобой живёт наполовину неконтролирующий себя, сексуальный до дрожи, большую часть времени невинный, стесняющийся глубоких поцелуев, подросток.        Юра одевался быстро, словно боясь передумать. Сказать, что он не любил школу — значит ничего не сказать. Он ненавидел те дни, когда был вынужден появляться в своём «втором доме» пред ясны очи дорогих одноклассников и учителей, считавших, что фигурное катание — это легко. Один раз в этом году, ради прикола и чтобы показать, как это легко, сходил на физкультуру. Пока Юра разматывал бинты и надевал новые носки, в раздевалке стояла гробовая тишина, а потом раздался щелчок камеры, как спусковой крючок, потом, как лавина, обрушился гомон и ор. Трём парням, сказавшим, что фигурное катание — это «изи», и они повторят это за нехуй делать, а ноги у Плисецкого убиты, потому что он слабак и ничего не умеет, кроме как жопу подставлять, Юра разбил лица. А потом сидел у социального педагога, доказывая, что не виноват. Ему сказали, что у него волосы длинные, в школу он не ходит, а эти трое — отличники, внесшие свой вклад в рейтинг школы, а он не сделал ничего, только статистику портит. О том, что Юрий — ведущий фигурист, она благополучно забыла. Когда ему сказали, что он вообще никто и звать его никак, Юра встал и молча(!) вышел. На разговор с директором и психологом он не явился. Вызванный дедушка вернулся злой. Юра был готов тащить ремень, если Николай решил, что он всё-таки виноват. Дедушку он слушался всегда, считая, что тот всегда прав. — Юрка, как ты выдерживаешь эти несколько часов в месяц с этими помешанными на статистике, деньгах и собственных рожах, придурками? — он устало сел на табуретку, подперев щеку рукой. — Юрка, налей чаю… И плесни немного коньяка, никогда больше не пойду, себе дороже. Столько грязи о себе и своей семье я не слышал с смерти Лютика… — дедушка тяжело вздохнул, вспоминая внучку.        Сейчас, складывая в сумку незаполненный дневник, пару тетрадей, ручку и карандаш, Плисецкий почти рычал, но смиренно собирался, понимая, что аттестат, хотя бы за девятый класс, получить нужно, а там в спорт с головой. Зашедший Отабек сел рядом, наблюдая, как Юра подписывает тетради. — Не хочешь? — он заглянул Юре в глаза. — А ты как думаешь? Эти дебилы, ни черта в своей жизни не сделавшие, гоняющие по полю мяч и считающие себя великими спортсменами, просто не могут понять, что фигурка, ебаный балет и просто растяжка, хоряга — это нихуя не легко, и что я могу их отпиздить не потому, что в какое-то мифическое свободное время хожу в качалку, а потому что фигурка — это тяжело, не так, конечно, как атлетика, но… Сука! — он швырнул тетрадь, на обложке, которой вместо «Юрия Плисецкого» написал «Yuri Plisetsky», он уже привык к английскому языку, англичанка была его единственной любимой учительницей, которая помогала ему, когда понадобилось знание разговорного английского. — Тяжело тебе, я такое не испытывал… А хочешь, я могу подвезти тебя до школы, — Отабек улыбнулся, заметив, как загорелись глаза подростка. — Правда? — Правда, Юрочка.        Чудесное чувство, когда надеваешь шлем, пахнущий бензином и немного пылью, обхватываешь Алтына за пояс, главное ниже не спуститься, ветер ревет, почти страшно, и ты прижимаешься крепко-крепко. Отабек водит опасно, объезжает пробки по встречке и обочине, резко поворачивает, быстро едет, очень круто едет, ему часто сигналят, и Юра показал бы каждому, кому не нравится, фак, но нужно хорошо держаться. Хотя до школы было пятнадцать минут пешком, они ехали почти полчаса. Юра мысленно одергивал себя каждый раз, когда хотел скользнуть, сжать грудные мышцы, низ живота, пах, бедра Алтына. И так Отабек сегодня был немного потерян. Вообще Плисецкому было стыдно целовать Беку, но сегодня что-то переклинило. А целоваться с Бекой было классно и очень вкусно. Юра почувствовал, как у него горят уши, непривычное тепло разливалось в животе.        Заплетенные в косу волосы растрепались, когда Юра снял шлем. Поэтому Плисецкий наклонился, руками расчесал волосы и туго завязал в высокий хвост. Отабек улыбнулся и сказал, что с открытым лицом ему лучше. Юра фыркнул, но запомнил. Ко входу он шёл, как на казнь, в наушниках играла «Nirvana — Smells Like Teen Spirit», умирать, так с песней! Охранник снова не узнал его, спросив: «Юноша, вы куда?», и не пропускал его, пока он не предъявил карточку-пропуск. Триста второй кабинет — русский язык — контрольный диктант. Руссичка — сущая ведьма, которая всегда найдёт, к чему придраться, но предмет свой знает и преподаёт материал хорошо. Он вошёл в класс со звонком, на ходу, для вида, вынимая наушники. Все равно слушать будет. Кеша, она же Надежда Васильевна, кивнула в знак приветствия, ну хоть что-то.        Выбор мест не велик, в классе тридцать четыре человека, огромный класс, получившийся после дележа параллели на обычный, инженерный и гуманитарный классы. Юра остался в простом, справедливо решив, что делать в других нечего, хотя англичанка звала в свой — гуманитарный, аргументируя тем, что Юра способный в языках, а историю и литературу можно подтянуть. Он выбирал между выебистой девчонкой с темно-бардовыми матовыми губами, парнем-раздолбаем, у которого Юра порой стрелял «Винстон», и циничным ублюдком-отличником, который просто не захотел выходить из зоны комфорта, поэтому в простом классе. Стоит ли говорить, что Юра сел с парнем-раздолбаем, мозги иметь точно не будет. Плисецкого резко бросило в краску, перед глазами встала картинка, как Бека в одном полотенце выходит из ванной. — Ты чего? Болеешь, что ли? — всё-таки не все его одноклассники уебки. — Типа того, Сань, быстро напишу, на лёд и домой. — Ну ты жёсткий… — не то слово. Кеша начала диктовать.        Когда отрывок из «Капитанской дочки» закончился, во время грамматического задания, Юра был на краю истерики, в равномерном жужжании класса он улавливал слова: «Плисецкий… Опять… Петух… Баба… Фея… Гопник крашеный», хотелось встать и, заорав: «Завалите ебала, вы ничего не знаете!», собрать сумку и уйти, но минимальное уважение к Кеше не позволило это сделать, поэтому он просто громко бросил ручку на парту, потом снова взяв. Это не помогло, он чувствовал, как ускоряется сердце, если он не возьмёт себя в руки, то очень скоро у него случится припадок. Моральный — он впадет в ступор или депрессию или реально бросится на кого-то. Или физический — он грохнется в обморок с последующим удушьем. Гул в ушах нарастал, начинала болеть голова, лицо «горело», Юра начинал задыхаться. Сердце колотилось так быстро, что кислорода, который он все чаще в себя втягивал, не хватало, он почувствовал, что голова «поплыла», и ему сложно держать её ровно, в тот момент, когда он почти упал, Саня схватил его за плечи, рука взметнулась. — Надежда Васильевна! Плисецкому плохо, можно до медпункта проводить? Он не дойдёт, — и чуть тише — Совсем убился, идиот. — Перемены дождётесь и пойдёте. Осталось семь минут. — Он сейчас грохнется! — словно в подтверждение слов, Юрина рука, до этого поддерживавшая голову, расслабилась, и он упал головой на парту. Шариковая ручка покатилась в полной тишине, — Кто ещё скажет, что катание — это легко? — Как ты его поведешь, он же сидеть ровно не может, го, я помогу, НадеждВасильна… — Высокий худой парень с рыже-каштановыми волосами и серыми, будто из ртути, глазами встал с места. — Тетради на стол, сумки оставляете. Вещи Плисецкого можно взять. Не хватало только, чтобы он тут сознание потерял, — эта женщина порой очень раздражала.        Юра едва перебирал ногами, хмурясь и часто, глубоко дыша, чтобы «наполнить» быстро качаемую кровь необходимым количеством кислорода. Он не мог даже держаться за шеи товарищей, руки дрожали, а плечи свело, казалось, весь плечевой пояс сейчас треснет от мышечного напряжения. Парни в конечном итоге, между первым и вторым этажом, вспомнили о курсе ОБЖ, а именно, о транспортировке пострадавших, подхватили его, почти сжимая между собой, чтобы не упал. Парни тихо матерились на случай, если «этой суки-медсестры» снова нет на месте.       Кабинет был закрыт. Подросток уже лежал на плече того, что был ниже. — Блядь! — у Юры затихло дыхание, парни переглянулись, посадили его на лавочку, голова безвольно запрокинулась, да и сам подросток падал. О том, что он жив, говорили подрагивающие веки и выступивший крупными каплями пот на лбу, скатывающийся на лицу, на груди рубашка становилась влажной и липла к телу. — Ищи живо кого-нибудь, хоть из бассейна приведи, он сейчас коньки откинет, — Саша лупил дрожащего, напряжённого подростка по щёкам, добиваясь, чтобы он открыл глаза. Никита, кивнув, унесся, едва не крича: «Где, блядь, эта ебаная медсестра, которая должна, хоть иногда появлялся в кабинете?!» В бассейне медсестра была занята, она осматривала девочку, порезавшуюся о кафельную плитку. Полная, низкая, как тумбочка, с густо обведёнными голубыми тенями, водянистыми, бесцветными, заплывшими глазками, медсестра «нашлась» в столовой. Она была явно недовольна, что её оторвали от «проверки» котлет, сырость которых замечали все, кроме работников столовой, медички и администрации. — Эм… — кто бы знал, как её зовут, — Можно вас, там мальчику плохо. — А мальчик подождать не может? — мерзкий, недовольный, что придётся работать, голос. — Он там щас сдохнет! — Никита ударил рукой по столу так, что пустая тарелка из-под хлеба подлетела. — Не «сдохнет», — как же Саввина бесила эта школа и это отношение к ученикам, которые вообще не имели прав, несмотря на то, что директор пел на всех углах, что если, что, то они могу прийти к нему, и они все решат.       Когда Никита добился того, чтобы медсестра пришла к ним, она была в ярости, её можно было понять: хоть это и обязанность, к ней ходили, в основном, симулянты из серии «У меня голова болит, дайте справочку, отпустите домой» или девушки а-ля «у меня живот болит, скоро месячные, отпустите домой». Едва увидев Плисецкого, она моментально переменилась в лице. — Быстро, мальчики, на кушетку его, один пусть останется, второй может идти, — пока она мерила давление и вызывала скорую: «Школьная медсестра не имеет права хранить и давать серьёзные лекарства», Саша стоял в стороне, не понимая, зачем он тут вообще нужен. Юру колотило, — Расстегни ему рубашку и, если ремень сильно затянут, тоже. — Юрий, вы меня слышите? — подросток не ответил, она поднесла ему ватку с каплей нашатыря, он открыл глаза спустя пару секунд, — Вдохни, как можно глубже, можешь? — Юра вдохнул, закашлялся, снова задрожал, липкая от пота грудь покрылась мурашками. — Хорошо, Саша, сходи, попроси в столовой прохладной воды, — Плисецкий откинул голову, часто дыша, — Давление повышенное, но у меня ничего нет, в школе запрещены такие лекарства, потерпи до приезда скорой. Тебе шестнадцать есть?        Скорая приехала достаточно быстро. Получив от Плисецкого, под неодобрительные взгляды школьной медсестры, отказ от госпитализации, фельдшер уточнила, есть ли непереносимость лекарств, постоянные болезни и, получила на всё отрицательный ответ. «Тревожное или биполярное расстройство — это не то» — подумал Юра. Ему дали таблетку, заполнили отказ и сказали лежать до прихода в норму, посоветовали ограничить спортивные и умственные нагрузки. Юра пропустил всё это мимо ушей. Всё было хорошо, а тени у медсестры имели небесный оттенок.       Юра вышел, слегка шатаясь, из медпункта спустя два урока. Все это время он пел медсестре — Анне Ивановне, дифирамбы, став её любимым пациентом. Он шёл домой, улыбаясь, как дитя, распинывал последний снег уже мокрыми кедами, но солнце так приветливо светило, и был такой тёплый воздух, что это маленькое неудобство и неудобством-то не было. Вдруг внимание Юры привлекло что-то маленькое, мокрое и мяукающее. Котёнок, хромая, шёл по дороге совсем рядом с машинами, будучи даже не в силах забраться на поребрик. Юра, метнувшись, подхватил животное под мокрое пузико, раздались звуки клаксонов. Плисецкий сел на грязную прошлогоднюю травку, замарав джинсы, и прижал к себе трясущее существо, отчаянно цепляющееся коготками за его худи.        Отабек внимательно читал содержание кулинарной книги, в надежде, найти что-нибудь, что он вообще смог бы приготовить и впоследствии не отравить ни Юру, ни себя, и чтобы это было хотя бы съедобно. В их с Плисецким недо-семье роль жены выполнял Юра, который превосходно готовил, убирался и выполнял прочие мелочи, типа стирки. Бека был добытчиком, подрабатывая в свободное от учёбы и тренировок время, на такие деньги, конечно, не прожить, но у обоих на карточках лежали немалые деньги с призовых, многие даже в долларах, что немного затрудняло процесс оплаты, но и уберегало от необдуманных покупок. Единственное, что показалось Алтыну идеальной совокупностью простоты, внешнего вида и, он надеялся, вкуса, была «картошка по-французски». Всего-то нужно нарезать мясо, картошку, лук и натереть сыр, не забыв посолить-поперчить.        Юра стоял под дверью уже минут пятнадцать, словно в квартире был не добрый Бека, а, по меньшей степени, Цербер, который сожрёт его и котёнка, даже не подавившись. Вздохнув, он вставил ключ в замочную скважину и медленно повернул, прижав к себе котёнка — Биполярку. — О, Юрочка, ты пришёл, а я тут поесть приготовил… — подросток принюхался, ожидая запаха уксуса, гари, аммиака, чего угодно, но не вкусной еды. — Бека… А это, — он протянул кошечку казаху, — Биполярка. Я её нашёл, она хромала на дороге. В ветеринарке сказали, что всё хорошо. Она даже без блох, Бека… давай её оставим… — Конечно, не стой на пороге, как чужой… — Бека убежал на кухню, послышалось шкворчание, запах хлынул с новой силой. Юра скинул одежду прямо на пол, посадив Биполярку на плечо, зашёл на кухню, животинка жалобно замяукала. Отабек посмотрел на кошечку и понял, почему Юра назвал её именно так. У Биполярки была гетерохромия, один глаз жёлтый, второй голубой, кто мог такое чудо выбросить? Судя по тощенькому тельцу и шерсти в колтунах, она уже не первый день на улице, кончик хвоста не шевелился, отморожен что ли? — Бек, — обратился Юра с набитым ртом, — Во-первых, это чертовски вкусно, а во-вторых, ты со мной на тренировку?        В ледовом дворце было как всегда шумно. Гоша орет, жалуясь каждому встречному на судьбу-судьбинушку одинокого мужчины «в самом расцвете сил», Яков матерится на Никифорова и Кацуки, Лилия… культурно указывает матерящейся Миле на её деревянность и очередного подглядывающего ухажера. Мила рычала и уходила прогонять третьего или четвёртого хоккеиста за час. Виктор катал Юри в поддержке, угрожая уронить его, если он ещё раз скажет: «Я люблю тебя, Витюша» не на русском языке. Кацуки каялся, и Виктор боялся его уронить уже от умиления. Плисецкий цыкнул: эти двое будто сошли с экрана телевизора, на котором транслировался очередной русский сериал. Кацуки — девчонка из деревни, приехавшая учиться, скромная по самое не хочу, Виктор — богатый парень, которому брат троюродной тети двоюродной бабушки по маминой линии оставил наследство, и теперь он нашёл любовь всей своей жизни.        Юре что-то хотелось, но он боялся этого желания, ему хотелось поцеловать Отабека на глазах у всего Юбилейного, у всего Питера, у всего мира. Но… почему Отабек приобнимает Милу за талию и улыбается, почему Мила смеется? Подросток подошёл сзади к парню и девушке. — … Красивая… Присмотреть надо… — Спасибо… — Юра разозлился, чувствуя боль под ребрами, которая была сильнее всего в солнышко, сердце снова колотилось. Он схватил алую копну волос, притянул к себе, жёстко сжимая и силой наклоняя голову Милы, поцеловал, сразу пропихивая свой язык сквозь её стиснутые зубы, для этого свободной рукой сжимая челюсть, укусив, почувствовал вкус крови, отстранился, посмотрел на шокированные лица. — Пошли вы нахуй все!