Видели ночь...

       Юра выбежал из Юбилейного, игнорируя угрозы Якова, что он может больше вообще не приходить, если сейчас уйдёт. Он плакал, захлёбываясь, бежал, спотыкаясь оттого, что тяжёлая сумка била по ногам, рёбра сжимались, и казалось, что они раздавят и лёгкие, и сердце. Сначала Юра хотел бежать домой, но понял, что не хочет видеть Отабека, поэтому, вытирая мокрые глаза сжатыми кулаками, он пошёл на берег Невы, он не любил воду, только если она не была заморожена, а значит, тут его искать не станут. Плисецкий усмехнулся, высоты он тоже боится, и что? Это не мешало ему приходить дважды на высоту шестнадцатого этажа и высовываться с восьмого. Юра бросил сумку на влажный холодный песок и сел рядом, вдыхая, пытаясь успокоить отчаянно бьющееся сердце. Он истерично засмеялся, ударяя кулаком по земле. — Да что же со мной не так? — он снял кеды и закопал стопы в прохладный песок, лёг, раскинув руки в стороны. Смотря на серое небо, на пролетающих птиц, слушая, как гудит ветер, и волны бьются о берег, едва-едва не долетая до него, он понял, что умирать не хочет, по крайней мере, сегодня. Юра резко сел, почувствовав, как песчинки, зацепившиеся за пряди волос, падали на голую шею, тряхнул головой. Было чертовски обидно, что Отабек так поступил: «… красивая» — это Милка-то красивая? Карга… Бека тоже говорил, влюблён и бла-бла-бла, поцеловал… А сам…». Юра, рыкнув, встал, снова сел, отряхнулся, достал из сумки пуанты и, отбросив мысли, что если танцевать на песке, а не на твёрдой поверхности, то это может плохо кончится, потому что из-за них он может подвернуть ноги, в лучшем случае. Затянул ленты потуже, чтобы они впивались в худенькие ножки, усмехнувшись, завязал бантики, расправился и, сняв худи, остался в тренировочных штанах и водолазке, встал и включил музыку.        Чёрный силуэт с белыми волосами и в белых пуантах. Лилия знала лишь одного человека, выглядевшего так же и танцующего так чувственно, так эмоционально прекрасно. Лилия стояла у бетонной стены, наблюдая за подростком. Яков попросил присматривать за ним, как только Отабек рассказал, что случилось. Всё, включая обследование и собственные предположения. — Глупый, убьёшься же… — проговорила она в пустоту, вытирая набежавшие от ветра слёзы. Или не от ветра? Может, от осознания того, что она тоже приложила руку к его состоянию? Юра прыгнул, женщина дёрнулась, готовая бежать, но он приземлился, даже не пошатнувшись. — По-настоящему гениальный подросток, — она вышла, ступая по песку. — Юрий, вы прекрасны, но, думаю, стоит вернуться… в подходящее место для танца. — Нет. Я не хочу туда возвращаться, не хочу никого видеть! — Юра сел, вытянув закованные в пуанты ноги. Лилия немного потопталась, потом, переступив через свои принципы, села рядом, мысленно отметив, что пальто теперь придется нести в химчистку. — Хочешь расскажу, как все было на самом деле?        Алтын сидел в раздевалке, прислонив голову к шкафчику, и обдумывал произошедшее, не зная, что именно могло вывести из себя подростка, возможно, у него всё-таки мания, но не такая, как была, она не проявлялась физически, давлением или учащенным пульсом. Она вообще не проявлялась, не считая поцелуя с Милой, синяков у той на скуле и выдранных волос. Или Юра что-то не сказал? Отабек по-дружески поймал Милу за талию, даже ни о чем не подумав, у них с девушкой была глубокая, а главное взаимная френдзона, о которой они объявили всем фанатам, решившим их шипперить, во всех известных соцсетях. — Все, Алтын, жениться обязан, чего тебе? — она рассмеялась, толкнув его бедром. — Да… Есть одна проблемка… Юрий… — на людях всегда «твердое», полное, гордое имя, — Он хрупкая, прекрасная фарфоровая куколка, живая снаружи, но часто почти мертвая изнутри, красивая ледяная фея, — порой Отабеку было сложно без подобных эпитетов описать Плисецкого, — Он слегка волнуется перед очередными соревнованиями, сама знаешь, как это бывает присмотреть надо, чтобы над собой не издевался, поможешь? — Ого, конечно, за доверие, спасибо. Что же Юра услышал, что его так разозлило? Он плакал, наверное, больше, чем уверен, что плакал. Где же ты, Юрочка? Лилия написала Якову, что все хорошо, но ты не хочешь возвращаться и меня видеть тоже не хочешь. Прости меня, Юрочка, за то, что ты увидел, я не считаю тебя ненормальным. Ради тебя самого попросил Милу помочь приглядеть за тобой, мой воин, снова убивший меня по моей же вине.        Отабек резко поднялся, переобулся в армейские «облегчонки», бросил сумку в тренерскую, мысленно извинившись перед Яковом за подобное неуважение. Написал SMS Барановской.        Он вспомнил все места, в которые в нормальном состоянии Юра бы точно не пошёл, вспоминая всё, что ему говорил подросток. Юра боится высоты. Это первое, и Лилия его уже нашла, так что всё хорошо. Она сказала, что всё хорошо , но не сказала, где, значит, Юра попросил не говорить. Многочисленные рестораны с заоблачными ценами, созданные, в основном, для туристов — Юра бы туда не пошёл, там людно, а он, хотя далеко не социофоб, но, будучи популярным и имея толпы фанаток от двенадцати до сорока лет, старался как можно меньше бывать в таких местах, единственное, куда он ходил из подобного — это метро и Юбилейный. Боже, Плисецкий слишком много мест не любит: подворотни, тёмные дворы у старых домов, заброшенные здания, берег Невы, «Аврору». Два последних он не любит, наверное, потому что не родился тут, а переехал. Хотя меня река успокаивает, на берегу тихо, даже туристы не так часто попадаются, в основном, только путешествующие «дикарями». Искать Юру в огромном городе, что иголку в стоге сена, Лилия молчит.        Юра сидел в маленькой «мазде» Барановской. Забавно, когда он её впервые увидел, подумал, что она водит, по меньшей мере, внедорожник, если не танк или БТР. Суровая женщина, а оказалась вполне себе ничего, но требует, правда, много, но она и права в этом. Хочешь быть лучшим — работай. Вот только ехать Плисецкий никуда не хотел, поэтому, когда Лилия вышла из машины, чтобы ответить на звонок «ученицы», Юра, оставив сумку в машине на «сохранение», разблокировал иномарку изнутри. Всего-то нужно было перегнуться через бардачок между передними сидениями и нажать на кнопочку на панели. И он ушёл. Сначала бежал, прячась за машинами, деревьями и кустами.        Добравшись «короткими перебежками» до остановки, Юра сел на первый автобус, идущий прямо в центр города — любимое место студентов-первокурсников и туристов, место с самым большим количеством ресторанов и злачных местечек, Юре было скучно. В автобусе было полно старушек и мамочек с детьми, Юра скривился: «Если среди них есть хоть одна яжемать, я прибью и ее, и отпрыска. Чтобы дитя стало человеком и не ебало мозги до конца жизни, его нужно воспитывать, как говорит дед: «пока поперёк лавки лежит», ставя рамки «это можно, это нельзя». Я люблю детей, но только если они воспитаны, а не как тот идиот, пинающий старика. Юра, уже готовый к литрам дерьма в свою сторону, подошёл к малышу и сказал на ухо, но чтобы его слышали: «Зачем ты пинаешь дедушку?». Девушка, лет двадцати пяти, встрепенулась. — Ой, извините, пожалуйста! Юра, — Плисецкий приподнял бровь — слишком много людей носит его имя, он почти ревновал, глупо, но факт. — Прекрати пинать дедушку, ему ведь больно, лучше место уступи и запомни: «Дедушки и бабушки, а ещё и тётеньки с большими-большими животиками устают, их нужно пропускать» — мальчик, покраснев, встал, а Юра и старик улыбнулись.        Юра стоял перед неизвестным ему клубом, точнее, он вообще ни одного клуба в силу своего возраста и других увлечений, не знал. Название не пидорское, вон, девушки заходят, значит, можно идти, лишь бы пропустили без паспорта. — Провести? — ну почему именно этот человек? Виктор Никифоров, собственной персоной, и… один, без вечного приложения — Кацуки. Подозрительно, но это не Юрино дело, — Кроме меня тебя провести никто не сможет. Выбрал клуб неплохой, губа не дура. Прекрасное место, чтобы… забыть все обиды, — мозг Плисецкого плавился от этого обволакивающего «мёдом» голоса. И замерзал под ледяным взглядом, которым смотрят на экспериментальных зверьков, разум кричал, чтобы Плисецкий не соглашался. — Окей. Что я тебе буду должен? — Виктор улыбнулся, в радиусе метра все, казалось, стало покрываться инеем. — Какой умный мальчик, знаешь, что просто так ничего не бывает, — Юра фыркнул. — Всего лишь поцелуй, но не сейчас, а ближе к ночи, ты же не собираешься уходить рано? — Никифоров протянул подростку какую-то карту со знаком клуба. Открыл дверь, за ней, метра через два по лестнице вниз, ещё одну. — Он со мной. Гость.        Сначала Плисецкого оглушило, а от количества запахов он закашлялся и получил издевательский хлопок по спине и одно слово: «Раздевайся». И правда, было жарко. Юра был в тренировочных штанах, водолазке и худи, а в зале танцевали, пили, целовались люди, которых одетыми-то не назвать. Несколько девушек в черных лентах, прикрывающих промежность и завязанных на бёдрах в кокетливые бантики, танцевали в клетках. Крутятся, изгибаясь, обнажённые, в латексе и коже, парни, явно не старше Отабека. Юра нахмурился: «Нахуй его, у него Мила есть». Почему-то танцующие парни притягивали взгляд сильнее девушек, хотя у них было, на что посмотреть: все как одна, высокие, стройные, с упругими ягодицами, не с маленькой, но и не с большой грудью, со стройными ножками в туфлях на высоких каблучках, лица их прикрывают маски Вендетта.        Понемногу Юра, сидя у бара и заказывая третий «минимально алкогольный коктейль», привыкал к бьющей по ушам музыке и улыбчивому, какая ирония, казаху-бармену. Карточка, как оказалось, была чем-то вроде карты «Олэнклюзив», Асадбек объяснил это ему, когда он спросил: «Сколько это стоит?». Спросил просто так, зная, что денег со сбербанковской карточки, на которой лежали призовые, хватит, если не на весь, то на половину бара точно. Асад ответил: «Это карточка в твоей руке. Значит ты VIP и ничего не платишь, даже знать не хочу, откуда она у тебя». Юра сначала почти обиделся на его высокомерный тон, но тип потрепал его по голове и улыбнулся. Эх. Как там Бека, похуй. — Слушай, если так дерьмово, то, может, закажешь чего покрепче дамской «клубнички»? — бармен улыбнулся, подбрасывая и ловя черный матовый шейкер. — У нас большой выбор... или Папик, —выразительный взгляд на VIP-карту, — Не разрешает? — А что предложишь? — Юра подпёр рукой голову, смотря в иссиня-чёрные, не такие как у Отабека, глаза. У Беки тёплые, цвета крепкого кофе без молока. Юра истерически рассмеялся. Даже выпивший в клубе, в окружении толпы полуголых людей, он не может забыть одну единственную мразь, который так легко и просто забыл его, хотя не забыл, а просто променял на бабу. Крашеную дылду с сиськами и жопой! Правильно, Плисецкого-то не за что потрогать, даже зад помещался в бекину ладонь. — Могу «коронку» нашего клуба «Вендетта» — Виски, сироп, лайм и немного кофе, — он приподнял бровь, показывая ингредиенты. — А давай.        Юра снял худи, попросил Асадбека положить куда-нибудь, расплёл волосы, о чём сразу же пожалел — к нему подходили знакомиться, а потом большинство пьяно лепетало: «Ой, ошибся, прости, мужик» и уходили, танцуя. Ему уже нравилась музыка, когда к нему подходили, а если не уходили, узнав, что Юра — парень, то он целовал их в щёку и давал отпить из своего бокала, четвёртого по счёту, не считая «клубничку», он уже пару раз отлучался в туалет, где, по совету бармена, вызывал рвоту и отливал по надобности. Вкус желчи запивал коктейлями и по новой. Телефон пиликнул, давая понять, что его потеряли, Юра написал короткое: «Дедуль, со мной всё хорошо, я у Беки» — дедушке и «Бек, со мной всё хорошо, я у деда» — Алтыну и отключил телефон, снимая водолазку. В лазерном свете, сумраке и дыму его алебастровая нежная кожа без единого пятнышка или родинки светилась, привлекая внимание. Асадбек ухмыльнулся, что-то читая в телефоне. — Юрий, у нас есть одёжка наших «девочек» — он кивнул на танцовщицу. — Мне кажется, тебе будет круто в ней, гораздо лучше, чем в трениках.        Сначала Юра послал бармена нахуй, но выпив ещё немного и осознав, что слишком жарко, краснея от стыда и количества выпитого, попросил одежду стриптизёрши. Асадбек улыбнулся и сбежал на пару минут, вернулся с бумажным пакетом. — Можешь переодеться в туалете или в комнате «девочек», дальше по коридору, — Юра кивнул и буквально вырвал пакет из крепких, забитых татуировками, рук. У Беки тоже, у него рукава и спина забита. Юра переоделся в гримёрке стриптизёрш: натянул сетчатые чулки, долго пытался понять зачем пояс с лентами, потом зашла девушка и, увидев Плисецкого, ничего не спрашивая, села и пристегнула подвязки, она стояла в стороне, когда Юра снимал боксеры и надевал кожаные шортики, которые были короче трусов… — Иди сюда… Новенькая — Юра сделал вид, что не заметил этой «оговорки» — иди сюда, я тебя накрашу.        Юра, шатаясь, стоял у зеркала, к каблукам он уже почти привык и мог даже ходить, не подворачивая ноги, хотя после пуант уже ничего не страшно. Где-то на задворках сознания понимал, что делает что-то очень неправильное, и что это ничем хорошим не закончится, но в венах текла уже не кровь, а виски, в зеркале была невероятно сексуальная, стройная, хоть и абсолютно плоская спереди, но с отменными, закованными в кожу, ягодицами, блондиночка с ярко-карминовыми губками и густо-чёрными глазами, на груди широкая лента, на шее тоже ленточка, завязанная в кокетливый бантик. Юра хмыкнул, отпустил и, как показывала Цисси, походкой от бедра, направился в зал.        Плисецкий ещё раз напомнил себе про данное Никифорову обещание, он сидел, закинув ногу на ногу и покачивал ею в такт знакомой песне «Imagine Dragons — Friction». Парней, желающих познакомиться, становилось всё больше, с каждым часом становилось всё больше заметно, что клуб меняет концепцию, девушки из клеток были заменены парнями, целующиеся пары всё чаще были однополыми.        Юра сидел на коленях какого-то брюнета с синими-синими глазами, широко разведя ноги, и целовался «Бека, наверное, сейчас тоже сосется… с Бабичевой» — подумал Юра, прильнув ближе к своему партнёру, выгибая поясницу навстречу его рукам с тонкими пианисткими пальцами.       Его взяли за плечо, отвлекая от поцелуя. — Виктор? — Парень явно был знаком с Никифоровым, — Так это твоя принцесска ? — Ты прав, моя, — И снова это сковывающее чувство, лёд голоса и взгляда. Не глаза, а льдинки, как Юра ещё раньше не замечал, какие у Никифорова блядские глаза. — Я не твой. — Ошибаешься, ты мне должен, — он высокомерно посмотрел, и вокруг них стало пусто. Виктор протянул руку и поднял холодными кончиками пальцев подбородок Юры, заглянул в глаза, улыбнувшись, прижался губами к губам, отстранился. — Сколько же ты выпил, что такой податливый? — Снова поцеловал, прикусывая нижнюю губу, улыбаясь, услышав приглушённый стон, когда он царапнул через ленту сосок подростка, — Вот теперь достаточно.        Виктор подхватил Плисецкого на руки, отнес за один из «приватных» столиков. Место с трёх сторон огороженное чёрными бумажными ширмами, с четвёртой стена, выполненная «под каменную кладку». Виктор взял с дивана подушку, бросил её на массивный стол, словно созданный для того, чтобы заниматься на нем сексом, потом аккуратно положил Юру. Развёл подростку ноги, положив руку, слегка сжимая пах, поцеловал. — Чистая, невинная фея? Так тебя, кажется, называл Алтын? — он скользнул рукой в расстегнутую ширинку шорт. Юра выгнулся, застонав, когда холодные пальцы коснулись возбуждённой, горячей головки. Виктор засмеялся, коснулся губами впадины между ключиц, стянул вниз широкую ленту, охватывающую белую, узкую грудь, ниже, почти к самим бедрам, покрыл лёгкими укусами всю освободившуюся часть, припал к бусинке соска, сжимая вставший член, заставляя Юрия, не сдерживаясь стонать. Плисецкий прижимал Никифорова к себе, надавливая своими руками на его плечи, царапая накрашенными ноготками сквозь рубашку, — Видел бы Алтын какая его фея чистая и невинная, — Юру пробило словно током. Перед глазами появились кадры из прошлого: Вот Отабек предлагает дружбу, вот, волнуясь, крепко-крепко обнимает после победы на гран-при, вот в skype’е говорит, что собирается снимать квартиру и будет тренироваться с ним вместе у Якова, Юра тогда «летал» по квартире. Отабек забирает его из больницы. Снимает с окна. Отвечает на поцелуй. Улыбается. Улыбается. Улыбается. Верит. — Нет! — Юра оттолкнул Никифорова так сильно, как только смог, сбросил туфли, уронив ширму, добежал до барной стойки, схватил телефон и, заперевшись в туалете, написал одно-единственное сообщение: «Бека, я в Vendetta, мне плохо, прости меня, пожалуйста, и забери, прошу, Бека» Юра расплакался, размазывая слёзы по лицу, смазывая тушь, помаду. Как же ему было стыдно. А вдруг он просто не так понял, Бекa не мог его предать. Просто не мог.