Видели ночь...

       Юра сидел на кухонном столе перед сидящим на стуле Отабеком и пил крепкий кофе с молоком, бросив туда дольку лимона, потому что «так вкуснее», Алтын только улыбнулся. Сидя по-турецки в его застиранной, и от этого в катышках, но такой мягкой футболке, он гораздо лучше, чем в тех тряпках. Футболка сползает с плеча, открывая засосы, Алтын не знал — его ли они, или Виктора. Это злило, но Юра забавно выдыхал после каждого глотка обжигающе горячего кофе, морща острый носик. Едва ли не фыркая, как котёнок. — Я с тобой, — Юра одним глотком опустошил кружку. — Что со мной? — Отабек сощурился, улыбаясь, хотя знал ответ, но хотел услышать это с его губ. Мальчик покраснел. — Сплю с тобой… В одной постели, — Алтын рассмеялся и, встав, поднял подростка на руки. Вряд ли он, когда трезвый во всех смыслах, позволит вот так себя таскать ещё хоть кому-нибудь.        Юра, заявив, что ему грустно, улёгся поверх Отабека, устроив свои ноги по обе стороны от него и обнял руками за плечи, положив голову на его грудь, уснул, слушая биение сердца. Алтын подумал, что каким бы сексуальным Юра во время маниакальной фазы ни был, а то, что произошло в ванной всё-таки было интерфазой, только в ней Юра мог так краснеть. Он погладил Юру по влажным волосам, понимая, что сегодня не уснёт. Да и не очень хочется. Хотя… Алтын обнял подростка, чтобы тот не свалился с него, накрыл их простынёй, глубоко вздохнул и закрыл глаза.        За ночь Юра переместился с груди парня к стене и, не привыкший спать на краю, двигаясь к нему, выпихивая Беку на пол с подушкой и обеими простынями, оставшись на матрасе, раскинув руки и ноги в стороны.        Отабек сел, посмотрев на подростка и, укрыв его простынёй, пошёл на кухню. Примерно через минут пятнадцать, шлёпая босыми ногами, пришёл заспанный Юра, взглянул на часы на микроволновке, на спящего на диване Отабека, и снова лёг сверху. До утра они спали спокойно.        Когда Отабек открыл глаза, первой его мыслью была: «Что я здесь забыл и где Юра?», спустя пару минут ещё одна: «Как же вкусно пахнет…». А Плисецкий обнаружился, жарившим блинчики на плите. — О, ты проснулся, — он поднял сковороду, рука дёрнулась вперёд и вверх, тем самым, переворачивая блинчик, — Тебе сколько? Хотя, — он посмотрел на полную миску теста, — Если что Якову скормим, он любит мою стряпню, — перевернул ещё раз аккуратными, быстрыми движениями рук и подхватил голыми руками, быстро положил на тарелку, вылил тесто, сложил испечённый блин четвертинкой. Отабек наблюдал за этими, как за какими-то магическим действом. — Я, конечно, не раз видел, как мать или бабушка руками переворачивали блины, но это после многих лет практики… И вообще, это выглядит жутко… Как давно ты это умеешь? — Юрий задумался. — Ну… Как дедуля научил блинчики печь, так и переворачивал, подкидывая или руками. Просто я аккуратный и грациозный, но только на льду, в остальном, я слон в посудной лавке и рву лопатками блины.        Завтрак прошёл под аккомпанемент смеха. Юра рисовал сгущёнкой на блинах Якова, Лилию и остальных, позже фотографируя и отправляя. Чувствуя, что ему влетит за таки шутки, Лилия ответила через пять минут. Она нарисовала на хлебце джемом Юру, почти похоже… Узнаваемые волосы и насупленные брови. Плисецкий по столу кинул Беке телефон, засмеявшись, закрыл лицо руками. Раздался щелчок камеры. Юра поднял голову, сощурился, следом пришло сообщение от Якова: «Надеюсь, он смеётся, а не плачет, иначе тебе не жить» и фотка раскрошенного печенья. — Я обожаю твоего тренера, он чертовски крут, — Алтын рассмеялся. — Ты просто не жил с ним два месяца. Знаешь, его тапочки — это голубые кролики, а халат, в котором он выходит из душа зелёный и с дельфином. С зелёным (!) дельфином, — Отбек выплюнул половину отпитого чая, обратно в кружку, — А ещё он иногда заплетает свои волосы в четыре косички. И до безумия влюблён в Барановскую, она, чует моё сердце, тоже к нему неровно дышит, но динамит. — Я просто промолчу.        На утренней тренировке Алтын без конца ржал. Злой Яков спрашивал, что Юра ему подсыпал, но подросток молчал, поэтому Яков, назвав их «тупыми дегенератами» отправил их к Лилии.        У Лилии смех продолжался, женщина, посмотрев на них с прищуром спросила, что они пили, принюхалась, улыбнулась, достав телефон, что-то написала, через минуту появился ничего не понимающий, немного злой Яков. — И что значит твоё сообщение? — он скрестил руки на груди. — То и значит. Предлагаю всю старшую группу отпустить сегодня с занятий, а лучше пойти всем на шашлыки, — Яков приподнял бровь, не узнавая дотошную, если дело касалось тренировок, женщину, — Не будь сухарем, сколько раз нас с тобой Татьяна Ростиславовна и Алексей Сергеевич отпускали? А погода чудесная, действительно чудесная. — Убедила, — взгляд на хихикающих фигуристов, — Не знаю, что сегодня на вас на всех нашло, но просто помните, что скоро гран-при. Он закатил глаза, — Аа, заходите уже, желторотые, все слышали, — он взглянул на время — восемь сорок утра. В десять, здесь же, рекомендую надеть то, что не жалко, ехать ко мне на дачу. Алтын, — тренер ткнул в грудь казаха, — Мне плевать, с тебя шашлык и… Не убивай сильно Никифорова, понятия не имею, что он сделал, но всё утро гасится от тебя… — Тренер вышел. Лилия подняла бровь. — Это как-то связано с тем, что вас двоих не было на тренировке, а Кацуки — глупый младенец, звонил мне в половине первого и искал Виктора, — они переглянулись. — Неееет — Совсем нет — Ни разу… — Да что вы… — Юра спрятался от пронзительного взгляда за спиной Отабека. — Тогда просто прошу не закапывать труп на нашей с Яков… Уп, — она покраснела, — Вы этого не слышали и, что мы вместе, вы не знаете. А я не знаю, что было сегодня утром и почему у вас обоих шеи покрыты засосами.        Дружно кивнув, парни вылетели из балетного зала, сдерживая рвущийся из груди смех. Появившийся к коридоре Виктор резко сменил направление. Отабек с Юрой переглянулись. Успеют ещё мозги вколотить. У дачи, вроде, речка есть… Виктору будет не плохо поплавать.        На дачу ехали тремя машинами и одним мотоциклом, нарушая все возможные правила перевозки пассажиров, посадив в три машины и мотоцикл двадцать шесть человек, не считая тренеров. Не смотря на возмущения Алтына, что его «конь» просто не создан для грузовых и общественных перевозок, к нему поставили, не сопротивляющуюся Милу и сумку с едой, сказав: «Запихивай и вези как хочешь». Поэтому Юра сидит впереди Отабека, держит сумку, сзади Алтына сидит Бабичева и под суровыми взглядами Юры старается сильно к нему не прижиматься. В машинах были мини-филиалы ада, люди сидели друг на друге не только сзади, но и на переднем сидении. Если Плисецкому не показалось, то Гоша и Никита ехали в просторном багажнике «лексуса» Якова. Все молились быстрее выехать за город и не попасться на глаза гаишникам или острому взгляду камер, дорогу знали и Яков, и Лилия и Аня, у которой «штурманом» был Виктор, но дорогу без камер знал только Яков. Особенно молился Алтын, который и без этого весьма часто получал «письма счастья» за превышение скорости. Молитвы были услышаны, они выехали из города, моментально пожалев, что сейчас не стирают ноги на катке. В связи с тем, что дорога была из мелкой гравийки, стало пыльно и окна закрыли, лишив пассажиров свежего воздуха, кондиционер не очень-то помогал, а от дикой тряски горели «чек» и «подушка безопасности». Бека, Юра и Мила оказались в едва ли более выигрышном положении. Плисецкий и Мила были в шлемах, а вот благородному Отабеку не досталось. Мила повязала ему свой шейный платок, который использовала как бандану, чтобы он прикрывал нос и рот, Юра дал очки, чтобы он хоть что-то видел, потом попросил остановить, под «Юра, не надо» отдал Алтыну шлем, намотал платок, как балаклаву и нацепил очки. Мила сказала, что Алтын был больше на террориста похож, ей предложили дойти пешком, всего-то сорок километров осталось. Девушка почему-то не согласилась.        Как выяснилось, гравийка — это ещё не самое плохое, что в этой дороге было. После гравийки пошла грязь. Узенькая, низенькая перегруженная «Лилия», Мотоцикл и переднеприводная «Аня» ехать по ней отказались, справедливо решив, что «вэдовый Лексус» с высоким клиренсом «брюхом не сядет», а они «сядут». В итоге по полям, объездной дорогой ехала такая процессия: просевшая от веса пассажиров и багажа «Мазда» — Лилия ехала впереди, показывая дорогу, серебристый когда-то, теперь грязный, просевший «фиат» и мотоцикл. Спортсмены надеялись, что их мучения окупятся, знающие куда едут Лилия и Виктор загадочно улыбались.        Толкать всё-таки пришлось. Пока Юра ломал ветки, остальные представители сильной половины выталкивали «фиат» у самого въезда в посёлок. Общими усилиями грязные, замученные парни в количестве девяти человек, не считая Юру, которого причислили сначала к девушкам, потом получив ногой между лопаток к детям, просто вытащили весь багаж, выгнали людей, оставив Аню за рулём и приподняв, обливаясь потом, буквально вытащили машину. Аня поцеловала каждого в щеку и сказала, что они герои.        Дача окупила сотни погибших нервных клеток. Большой дом, баня, гараж. Едва-едва появившаяся газонная трава… — О, приехали, а я уж думал идти вас вытаскивать, — он осмотрел грязных, как черти, парней, — Но, видимо, вы и сами справились. Я хотел позвонить и сказать, что у подъезда небольшая лужица, — Спортсмены вспомнили «лужицу», глубина, которой по колено, да ещё и затягивает», — Но решил, что смысла нет, — тихое рычание успокоила одна фраза, — Я там баньку затопил и поставил мангал. Алтын, ты мне шашлычки обещал. — Я помню, — он, максимально оттерев багажник, достал два мешка с мясом, — Замариновать не успел, но если их… — Ничего, вместе сделаем, а девушки пока шампуры и посуду помоют.        Спустя три-четыре часа, повеселев и отогревшись на тёплом позднеапрельском солнышке, девушки достали шезлонги, некоторые легли на расстеленные куртки и, не особо стесняясь, сняли кофты, футболки и закатали джинсы. Лилия показала всем язык, стянув водолазку, оказалась в купальнике. Кацуки Юри кутался в одолженную у Якова куртку, шепча себе что-то, похожее на «Странные русские девушки…» Виктор старался не приближаться к Отабеку, Юре и Миле, которая демонстративно громка сказала, глядя, словно не на Никифорова: «Не кастрируем, так отобьём!» Шашлык уже надевался Аней и Плисецким на шампуры, общими усилиями удалось уговорить Отабека, что раз бывают малосольные огурцы, то маломаринованное мясо тоже может быть. Алтын устало опустил руки. Шашлыки он любил и в этом плане полностью оправдывал стереотип.        Яков поманил пальцем Алтына и Никифорова. — Мне особо-то не важно, что у вас случилось, — якобы скучающее лицо. — Вру, мне очень важно, поэтому я предлагаю вам сходить в магазин за выпивкой, Никифоров знает где. По пути выясните все свои проблемы. И ещё… Если Плисецкий будет пить, то, во-первых, я не разрешал, во-вторых, не видел, в-третьих, он сам взял. А теперь шуруйте, — фигуристы смирённо развернулись, — А, нет, стойте. Трупы можно закапывать в лесу за рекой.        Первой сказанной фразой Никифорова была: «я был пьян», а первой фразой Алтына — кулак в лицо. Нужно отдать должное Никифорову — тот устоял и даже не пискнул, только приложил руки к носу, надеясь, что Отабек не сломал ему нос. — А я был трезв и он сначала был трезв и даже прилично одет. Даже бухим в хлам ты должен был понимать, что ребёнку не место в клубе и уже тем более, ты должен был понимать, что позволять пить ему в таких количествах нельзя. И последнее, что ты должен был себе не позволять — это распускать, блять, свои поганые ручонки и одевать его как одну из твоих шлюх, — Отабек стоял, вроде, расслабленно, говорил, не повышая голоса, но угроза исходила от него и заставляла сердце биться медленнее. Виктор замерзал от собственного льда. — Юри не говори… — он отнял руку от носа и смотрел на яркую кровь. — Что? — Алтын нахмурился. — Ты слышал. Юри не говори, он не заслужил этого… Он хороший… — Не скажу, можешь не волноваться, — Отабек повернулся и вздохнул. — Ты сейчас не лежишь, остывая в лесу, только потому, что с Юрой всё в порядке. Помнишь, какая там выпивка нужна? Не стоит портить шикарный день, — Отабек пошёл вперёд, засунув руки в карманы, и почему-то улыбался. Вроде бы ничего не сделал, а душе легко и сердце бьётся спокойно, Никифоров почти не бесит. — Слушай, Отабек, — Виктор догнал казаха и продолжил, поравнявшись, — ты нимбом потолок не царапаешь? — Царапаю, — Никифоров хмыкнул. — Нужен стандартный набор: трёшки две пива, дамам шампанского… А вообще… — Никифоров достал телефон и набрал номер Якова. — Ало, Яков, что и сколько брать?.. Сколько? Ты нас споить решил? И не важно, что с нами один… Если что, виноват ты. — Ну, как? — Отабек поднял бровь, скрестив руки на груди. — Я не знаю, чего и, главное, кому он хочет доказать, но, похоже, мы купим половину ассортимента… Что-то не припоминаю, чтобы он так сильно любил гулять на даче… Обычно трёшка пива на шесть человек и нормас… Мда, даёт мужик, говорит, что койка-мест хватит всем, а завтра всё равно воскресенье.        На дачу они вернулись нагруженными по самое не хочу, Никифоров, обливаясь потом, ворчал, что Яков продался и решился споить русских фигуристов, чтобы они уступили свои места американцам. Яков же сказал, что они идиоты и что если он не хочет пить, его никто не заставляет. — Лучше уж под моим присмотром, чем сами где-нибудь в клубе! — Юрий и Виктор переглянулись, — И нехрен переглядываться. Витя, за двадцать лет-то можно было запомнить, что я всё про вас всех знаю. Кацуки, твой муж - дегенерат, но, в принципе, неплохой мужик. Только держать на коротком поводке нужно, — он хлопнул Юри по плечу.        Ближе к четырём разделся даже Кацуки. Он ещё не знал, что такое «русская банька-парилка», но подхватил всеобщую радость, решив, что это не страшнее, чем дорога на дачу. Когда ему протянули шампур с жаренным шашлыком, он не понял, почему все смеются и попросил нож, вилку и тарелку. Виктор встал перед ним, сказал: «Так надо» и откусил. Многозначительное «Ааааа» и комментарий Якова, что скоро Юри совсем «ороссиянится» и тоже будет загорать голым в конце апреля. Девушки, смеясь, показали языки. Юра не чувствовал тревоги вообще. Ему было хорошо. Обычно в интерфазе он хоть и немножечко, но боялся, а сейчас, сидя на бекиной куртке, постеленной на землю, щуря глаза и подставляя лицо тёплому, ласковому солнышку, ему было хорошо и, как будто все нормально.