Видели ночь...

       Особо ничего не пили, большая часть осталась, но гуляли долго, не чувствуя усталости, только привычный для всех подъём чувств… Для всех, кроме Юрия. Для него подобная радость означала чаще всего одно — скоро станет настолько дерьмово, что единственным желанием останется… Умереть, страшное желание, которого Юра боялся, он любил жизнь со всеми её плюсами и минусами, взлетами и падениями, но порой… Когда страх одиночества и ощущение ненужности топили, убивая все разумные мысли, он переставал бояться умереть.        Никто не заметил, как он исчез, судорожно вздохнув и сбросив Бекину куртку. Спортсмены радовались редкому отдыху, они не хотели «отдыхать», напиваясь по-скотски, а просто хотели насладиться. Даже Отабек… Он забрался на крышу, куда Юра не полез. Чувство страха высоты ещё было и Алтын решил, что сегодня всё хорошо, ещё можно не бояться, он взглянул вниз и сначала, не заметив, «светящуюся» в сумерках и отблесках костра, блондинистую голову, решил, что Юра ушёл в туалет или Яков отправил его проверять баню. Но заметив очертания своей куртки на остывшей земле и рядом ботинки Юрия, вздохнул, сплюнув, слетел вниз. — Юрий! — он схватил проходящую Оленьку, — ты Юрия видела? — девушка ответила, что нет. Он оббежал почти всю территорию дачи, заглянув в баню, даже в туалет и гараж. — Так, я прогуляться. Нас с Юркой не теряйте, — многозначные «Ууу, понятно», что они понимают? Но лучше так, чем волнуются, это его проблемы. Хотя нет, не проблемы. Всего лишь испытания. Он поднял косуху, поставил Юрины берцы-облегчонки на порог дома и просто пошёл, не зная куда ведут ноги, рискуя заблудиться. Апрельскими ночами ещё холодно. И луна отдаёт свой тусклеющий свет. . Красивая, страшно прекрасная безоблачная ночь, огромная полная луна. Страшно. Одиннадцать вечера, уже тёмно, жизнь притихла и, кажется, ты слышишь, как течёт по венам кровь. Алтыну было жутко.        Юра шёл, не разбирая дороги, наступая босыми ногами на шишки, опавшую хвою, остатки снега и прошлогодние листья, он шёл и плакал, вспоминая счастливые лица тренеров и товарищей и то, как Бека спокойно оставил его одного. Юра вроде бы, даже понимал, что Отабек не может его предать, смеяться над ним или оставить одного навсегда, но все равно, в душу раз за разом впивались иглы разных размеров, от самых маленьких, когда он уходил в другую комнату спать, до самых больших, когда он улыбался кому-то, помогал Миле подняться или, когда покраснел после поцелуя шлюхи Ани. Юра, рыкнув, ударил ближайшее дерево, улыбнулся, не почувствовав боли, лишь желание причинить себе боль, чтобы заглушить боль рвущейся души болью разодранной кожи. Юра посмотрел на кулак, хмыкнув, рассмеялся, роняя слёзы, прикусывая губы, чтобы просто не взвыть по-волчьи. Ударил неправильно, вскользь, содрав кожу на костяшках мизинца и безымянного, немного царапнув среднюю, уже не раз сбитую костяшку. Под содранными ошметками ранки медленно напитывались сукровицей. Ошметки бесили и Юра оборвал их зубами, чувствуя во рту железистый вкус. Сплюнул, стало, будто бы душно, пот заливал глаза. Плисецкий снял футболку, насколько смог запихал их в карман свободных, специально для дедушкиной дачи, камуфляжных, офицерских — с большими карманами, штанов. Хотелось курить, но он ничего не взял с собой, дерьмово. Слёзы катились, смешиваясь с потом, он остановился, сел, прислонившись, напряженными до боли, плечами к сосне. Рассмеялся, копая рукой землю, чудная идея сбежать, не позаботившись, даже о том, чтобы разжечь костёр. Потому что он глупый, самоуверенный подросток, настолько привыкший ко всем благам, что без них просто умрёт. Даже не от отсутствия еды, а от потерянной связи с окружающим миром, отсутствия новой информации.       Отабек уже не шёл, а бежал, оглядываясь по сторонам, ища знакомый силуэт, светлые волосы, он боялся опоздать. Увидеть очертания Юры под высоким деревом с раскинутыми руками, с неестественно выгнутой шеей и пустыми глазами, смотрящими даже не ненавидяще, не насмешливо, а никак. Он остановился, стиснул зубы, образ мёртвого подростка слишком крепко засел в его сознании, сбивая дыхание. Он пнул поздний сугроб, промочив обувь, сплюнул, усмехнувшись, подумал, что найти Плисецкого в лесу почти невозможно, здесь каждое дерево вдвое толще подростка, за которыми он может сидеть, лежать, стоять и Отбек его не заметит, просто пробежав мимо.        На смену образу разбившегося мальчика пришёл ещё один. В лесу есть лесничие, есть охотники, ставящие ловушки, Плисецкий, отвязав одну из крепких верёвок, просто повесился, не зная, как вяжутся «удавки», просто завязав петлю, спрыгнул. Снова спрыгнул. Снова страшные, потухшие глаза и, возможно, бескровные, сливающиеся с кожей, губы, приоткрытый ротик, может, он улыбается. Как в фильмах, показывая два ряда ровных белых зубок. Его тело висит, руки расслаблены, висят плетьми, босые ножки грязные, мокрые, немного в крови, наверное, наступил на какой-то мусор, кровь свернулась и в темноте выглядит, как грязь. Голова наклонена вперёд, а на ресницах крошечные капли слёз ещё не высохли — значит, он опоздал всего на пару, решающих всё, минут. Алтын, сам того не зная, ударил то же дерево, что и Юра, устало прислонился лбом, закрыл глаза, резко открыл, снова увидев мёртвого, уже сбросившегося с моста в каменистую, быструю, прибивающую всё к берегам, ледяную речку.        Юра лежит, придавленный какой-то толстой веткой, глаза широко открыты, в них песок, выброшенный на берег вместе с ним, зубы стиснуты, а голова запрокинута, у него сломана шея и руки о камни и брёвна, находившиеся на дне и берегу реки, алебастровое тело исцарапано, но раны без капли крови, как порезы, забитые мелкой речной галькой, он снова мёртв. Отабек вздохнул и вытащил оставленные Юрой в кармане косухи сигареты. Он никогда раньше не курил, но сейчас хотелось.        Прикурить с первого раза не получилось и едва почерневшая сигарета полетела на землю. Со второй попытки, слегка помяв сигарету, но он заставил табак тлеть, втянул, выпустил, не пустив дым дальше — в горло, почувствовав горечь. Вспомнил, как курил Плисецкий, сначала затягивался, потом делал вдох, попытался повторить, закашлялся, на глазах выступили слёзы, голова «поплыла». — Ну и дерьмовая же у тебя привычка, Юрочка, — он почти выкинул едва закуренную сигарету. — Мне норм, ты все равно не докуришь, отдай, — Отабек выронил сигарету. Юра обнял его со спины, утыкаясь носом между лопаток, гладя тонкими ледяными пальчиками все тело от плеч до самого низа живота, забираясь под футболку, заставляя кожу покрываться мурашками. — Юра, дурачок мой маленький, — Отабек повернулся, сев, обнял подростка, прижавшись щекой к впалому, холодному животу, — Ещё и раздетый… — Плисецкий разрыдался, перебирая пряди волос Алтына, сжимая их, почти причиняя парню боль. Он трясся всем телом, хмуря бровки, стискивая зубы в каком-то страшном подобии улыбки. Юра опустился на колени рядом с Отабеком прижимаясь к нему, прячась на груди, как дитя прячется на груди матери. Он обнимал казаха за шею, роняя слёзы на влажную от пота футболку, тихо поскуливая. — Бека… Может мне уже правда… — он охватил его талию ногами, стараясь спрятаться от страшного леса, ночи и себя самого, — Я с моста прыгнуть хотел… Только… Поцарапался о гвоздь… Уже стоя за перилами… — он прижался ещё крепче. Алтын положил широкие ладони ему на спину, гладил по голове, зарылся пальцами в спутанные пряди, не обращая внимания на сухой листочек. — Все хорошо… Щас вернёмся на дачу, там шашлыки ещё остались… Банька натоплена… Яков спальник выделит, — Бека не понимал, что говорит, просто чувствовал физическую необходимость заполнить эту жуткую тишину, которая не нарушалась даже ветром, казалось, они в вакууме. Одни, в лесу, ночью, далеко от дач. У него на руках ребёнок, который совсем недавно хотел покончить с собой и теперь ему просто слишком плохо. Как же Алтын жалел, что совершенно ничего не знает ни в медицине, ни уж тем более в психологии. Он ведь даже не сможет в случае чего помочь, — Я тебя никому в обиду не дам, даже тебе самому. Больше никогда, слышишь? Никогда не оставлю одного, — он поцеловал его в лоб и прислонился к его своим, — Мой, только мой, вредный, наглый, до безумия нужный мальчишка. — В тёмном лесу это звучит жутко, но да. Твой.        Они сидели под сосной, не зная куда идти. Юра проклинал себя, что из-за него они уже больше двух часов плутают по лесу, луна насмешливо слепила при попытке рассмотреть огни дач. — Бек, подсади меня, — Плисецкий встал и коснулся рукой слишком высокого, чтоб за него по-человечески зацепиться, сука. — Зачем? — парень нахмурился. — Буду искать дачи. Ты слишком тяжёлый, чтобы лезть на дерево … А страх … Потерплю, — Юра подпрыгнул, уцепился одной рукой, второй обнял ствол, уперся ногами, немного приподнялся, потом почувствовал руки Отабека у себя на талии и, как тот его поднимает, легко, даже не напрягаясь. Зацепившись за ветку, поставив ногу на сук, Юра сглотнул, вдохнул, выдохнул, чувствуя, как под рёбрами колотится сердце. Руки потели, начинала кружиться голова, хотя от земли было меньше трёх метров. Он вцепился выше обеими руками, уперевшись ногами в ствол, напрягая руки. Поднимаясь, отпустил одну руку, дыхание перехватило, босые ноги скользили, крепче ухватился, задержав дыхание, стараясь не обращать внимания на рвущийся из груди стон и слезящиеся глаза ещё чуть-чуть. Мышцы спины сводило болью от напряжения, дыхание сбилось окончательно; он то всхлипывал едва, вдыхая, то дышал полной грудью, от чего голова ещё сильнее кружилась. Поднялся ещё чуть-чуть, казалось, что ноги отнимаются, что вот ещё пара секунд и он, разжав худые ручки полетит вниз. Пять метров, два этажа, не так уж много, но смотря как упасть… — Вижу! Бека! Вижу! — Юра прижимался к стволу, обхватив его руками и ногами, — Бека, слева от нас, если стоять лицом к дереву, — Дыхание возвращалось в норму, паника утихала, но слезть вниз… Вниз всегда страшнее. — Юра, не смотри, просто нащупывай ногами, куда можно наступить, потом я тебя поймаю, — Отабек видел, как подросток замер не в силах пошевелиться, чтобы спуститься вниз. — Я не могу… — вот этого он и боялся. — Можешь, я верю! — Я двигаться не могу, у меня руки одеревенели! — в голосе слышались, поступающая паника и слёзы. — Юра… Мммм… Дыши глубоко-глубоко, закрой глаза, — Алтын стоял, прислонившись лбом к сосне, готовый уже сам сесть и заорать: «Я не могу!» Можешь, Отабек, можешь, — Юрочка, ты же сильный, давай! — он закусил губу. Сверху послышался треск, громкое: «блядь», Алтын отскочил, ветка ударилась о землю. — Бек, а ты меня отсюда поймаешь? — Плисецкий висел, обнимая сосну, метрах в трёх. Отабек сглотнул. — Ещё нет, убьешься… Вытяни спинку, спусти ниже ноги, не переставая держаться, спусти руки. Совсем немного… — шуршание, тихое кряхтение. — Могу ловить, — почти в ту же секунду, словно и не было страха высоты, онемевших рук и перенапряженной спины, Юра, зажмурившись, оттолкнулся.        Он ещё долго, не открывая глаз, даже находясь в объятиях Алтына, чувствуя горячее дыхание на шее, поцелуи то в щеку, то в висок, то в шею, то в холодное, покрытое мурашками плечо. — Дачи налево… — тихо, с придыханием, начало фразы высокое, почти девичье, конец хриплый. — А? Да…        В посёлке дорогу к дому Якова они нашли легко, Юра отказался «ехать на Беке» и шёл на носочках, поджимая по привычке пальцы. Только на даче Фельцмана горели уже три костра и дымила баня, в которую, чтобы жар не спадал, каждые полчаса подбрасывали дрова, ибо все хотели горячую баню, но никто не хотел уходить рано, о том, что после бани можно ещё посидеть никто особо не думал. — Ю-у-урио-кун, Вик-семпай говорит, что баня — это «зяибись», а там жарко, душно и пахнет хлебом, и веники на стенах… И в тазике, и едва светло, — Кацуки стоял в одной рубашке Виктора на голое тело, весь мокрый и взъерошенный, как воробей. Отабек с тревогой посмотрел на замершего подростка, потом Юра хихикнул, почесал поцарапанную на мосту руку, потрепал японца по голове, ещё сильнее ероша волосы и, рассмеявшись, ответил. — Привыкай, поросеночек, а баня — это круто. Знаешь, потерпи немного, но попроси, чтобы он тебя попарил, а потом выйди на улицу, словно заново родился, — он схватил Отабека за руки и побежал к кострам, чувствуя себя, по меньшей мере, прекрасно. Алтын же отметил, что приступы стали немного чаще, но легче и короче. — Бека, Бек, мы же пойдём в баню? Ты меня попаришь? — О, а ты говорил, что они до утра пропали, — Мила толкнула Гошу в плечо, — С тебя шоколадка. — Мил… — Попович был пьян, — Ты классная, не зря тебя Плисецкий зовёт сестричкой, — Юра цыкнул, кто его просил рот открывать. — Так, я сваливаю. Я злая и жестокая, мы не можем быть вместе, пока! — она, резко подскочив, убежала, чмокнув Юрия в щеку и сказав, что тоже его любит. Яков и Лилия, словно случайно сидели на соседних бревнах, заменяющих табуретки, которых не хватило на такую толпу. Плисецкий улыбнулся, видя, как взрослая женщина краснеет, словно девчонка. Всё-таки любовь, если она настоящая, не проходит даже после развода. Интересно, как давно эти «конспираторы» скрываются?        Из бани вышел, широко улыбающийся, мокрый Никифоров с непривычно убранными назад волосами и, блаженно улыбающимся Кацуки на руках. — О, всё, мальчик готов, осталось его пить научить, материться и в карты играть, — Яков, якобы невзначай, придвинулся к Барановской, коснулся длинных пальцев. Спортсмены тактично отвернулись. — Бек, пошли в баню… Ты… Пива возьми, — Юра отпустил его ладонь. — И полотенце бы хоть одно, хотя можно и так выйти.        Полотенце нашлось на одной из полок. Ополовиненная «трешка» была утащена из-под стола и большая часть сразу же была вылита в ковшик, чтобы поддать жару. Юра легко сбросил одежду, аккуратно положил её на одну из лавочек. Развёл в стороны руки, покрутился на месте, мол: «Видишь, я живой, со мной все хорошо, не надо на меня смотреть, как на умирающего». Отабек бросил взгляд на закрытое «хэбэшной» шторкой окно, подхватил подростка на руки, крутанулся, счастливо улыбаясь. Юра рассмеялся, наклонившись, поцеловал, будто извиняясь за то, что заставил сегодня испытать, за то, что заставил волноваться. Отабек слегка отпустил его, подросток, скользнув вниз, охватил его ногами, как тогда в ванной, не стесняясь своей наготы и почти одетого, снявшего только футболку, парня.        Юра лежал на полкé. Было выяснено, что Алтын будто родился с вениками в руках. Плисецкий тихо наслаждался, прикрывая лицо ладошками, даже не пытаясь вытирать пот, стараясь дышать ртом. Он чувствовал себя так же, как, когда они ходили с дедушкой в баню, когда жили ещё «на земле». — Это реально так круто? — Отабек не совсем понимал, как можно наслаждаться тем, что тебя бьют, вышибающими пар, мокрыми, слегка хлесткими вениками. — Да, Бека, да. Это действительно настолько круто, потом на утро так легко и дышать и ходить и вообще, — он перевернулся на живот, спрятав нос в сгиб локтя, закрыв глаза. Казах, хмыкнув, прошелся по спине и ногам, отмечая, что ему самому уже не так трудно дышать.        Когда они вышли в предбанник немного отдохнуть, на лице у Юры была та же блаженная улыбка, что и совсем недавно у Кацуки. Берёзовые и дубовые листики, мелкая крошка были на плечах, груди, ягодицах. Алтын, сглотнув отвернулся. Красное лицо, шея, грудь. Сам Юра, будто дышал жаром. Даже в теплом, нагретом предбаннике от него некоторое время валил пар. Он припал к ковшу с пивом, которое ещё было прохладным, Отабек закатил глаза, ворча про себя: «Ну нельзя тебе пить…» — И не надо на меня так смотреть. Оно холодное, после бани — самое то, — подросток хихикнул, отставил ковш, в котором порядком уменьшился уровень жидкости. — Как так? Я вообще никак не смотрю… — Юра поднялся, перегнулся через стол, поцеловал парня, почти лёжа на столе, уронив открытую бутылку на пол, не обратив на это внимания, притянув к себе Отабека крепче за, висящее на шее, полотенце. Дверь приоткрылась и резко закрылась, но они даже не заметили, поглощенные процессом, Юра уже стоял коленями на столе, выгнув спинку, полотенце соскользнуло.        Никифоров вернулся к самому большому — общему костру, грустно посмотрел на всех, потом улыбнулся. — А Юрка не промах! — Мила, свистнув, захлопала в ладоши. Яков закатил глаза, стараясь не улыбаться. — Ну, Витька, в вашем гейском полку прибыло. Вот уж от кого не ожидал, вот от Поповича ожидал, от тебя ожидал… — он всё-таки, не сдержавшись, рассмеялся. — Ну, дядь Яша… — Я те дам «дядь Яша», а ну живо ноги в руки и тридцать кругов вокруг дома, живо! — Я-аков… — Лилия, улыбнувшись, слегка нетрезвой улыбкой, легла головой ему на плечо. — Сегодня никаких тренировок и завтра тоже, пусть молодые погуляют. — Ладно… — старый тренер таял, все улыбались.