Видели ночь...

       Дома тихо, даже часы, казалось, не тикают. Юра сидел в середине комнаты на полу и рисовал. Рисовал перманентным маркером на паркете. Рисовал что-то бессмысленное, на первый взгляд, но для него это имело величайший смысл. Он вытянул ноги, пробуя, коснулся влажным кончиком пальцев ног, рассмеялся, заметив оставленный им короткий штрих. Провёл длинную кривую почти до колена, перечеркнул в нескольких местах, дорисовал пару колец с точками внутри. Отабека уже не было три дня, дома в Алма-Аты у него выходила замуж старшая сестра и ему пришлось уехать, он звал с собой Плисецкого, но тот заверил его, что всё в порядке, сжимая в кулаке острый осколок, подобранный во время его «прогулки» босиком, чувствуя жжение в порезанной руке — только так он сдержался, чтобы не броситься ему на шею с криком: « Я свихнусь без тебя!» Свадьба — это семейное торжество и Юра был уверен, что там делать ему нечего. Алтын долго уговаривал его поехать с ним, но подросток сказал, что лучше будет лучше тренироваться. Тренироваться. Тренироваться чтобы не просто не сдохнуть от того, что одиночество локализовалось в груди, словно чёрная дыра, затягивающая всё, включая разум.        Два дня он не ходил на тренировки, игнорируя стук-долбёж в дверь, телефон был разряжен, разбит и лежал под окном… на улице. Юра покрыл ноги странной сеткой, не замечая, как кожа краснеет вокруг маркерных полос. В дверь снова долбили, а Юра рисовал, насвистывая какую-то, одному ему известную мелодию, закрашивал, чертил, ставил точки. — Юрий! — сквозь старую дверь, которую ещё чудом не вынесли, было всё прекрасно слышно, — Юра, открой дверь, Плисецкий, твою мать! — Плисецкий, не различая голос, встал, бросив маркер, который сразу же закатился под диван, открыл дверь. Невидяще посмотрел сквозь мужчину и попытался закрыть дверь. — Блять! Где Алтын?! — подросток наклонил голову к плечу, издал вопросительный звук, похожий на «ум?» — Алтын ещё не вернулся? — Юра, вдруг улыбнувшись, забыл про дверь, ушёл в комнату, а спустя пару минут оттуда послышался плач. Виктор влетел в квартиру, захлопнув дверь. Заметался по коридору, не зная, куда бежать, что делать, в конце концов, вбежал на кухню, схватил стакан с водой, вошёл в комнату, стянув туфли, наступив на задники. — Юра! — подросток лежал на матрасе, постель была разбросана по всей комнате, и обнимал плюшевого медведя, который вполне мог оказаться старше его самого. Плакал, подтянув колени к груди, — Юра, Юра, Юрочка, попей, мальчик, — голос был таким же мягким, как и когда он разговаривал с Кацуки, но с привычным холодком, забирающимся в душу. — Не хочу. Уйди, — Юра сел, зло отбросил игрушку, в шкафчике нашарил сигареты, закурил, долго не выпуская дым, потом выдохнул, высунув кончик языка, посмотрел в стену где-то над головой, на расслабленно сидящего Виктора, мужчина изучающе наблюдал за ним, снова смотрел, как на экспериментальную зверушку, на подобии милого кролика. — Не смотри на меня, ублюдок! — Плисецкий бросил в него, стоящий там же на тумбочке, стеклянный стакан с остатками, вытащенного у Отабека вина. Виктор едва успел пригнуться, чувствуя, как на дорогую белую рубашку капают капли хорошего вина, сыпятся осколки дешевого стакана. — Все хорошо, — он медленно поднял голову. — Нет, нихуя не хорошо! — Юра стоял на коленях, широко их поставив, не замечая задравшейся футболки Беки, оголившей молочно-белые в чёрных полосах бедра, темную ткань трусов. Виктор мысленно усмехнулся, он ожидал увидеть леопардовый принт, отсутствие трусов, но не скромную классику. Юра, рыкнув, бросил в него книгу, Никифоров её поймал. — Нельзя так с литературой, — он глянул на обложку, — Хм… Стендаль «Красное и чёрное», кто же из вас читает такое, думаю, ты, серьёзная книга даже для меня, что говорить о ребенке? — гребаная насмешливая интонация, насквозь пропитанная сладким ядом улыбка. Жалкое и мерзкое зрелище. — Отдай, долбоеб! — Юра, вскочив, подбежал к Виктору, чтобы забрать книгу, но тот кинул её обратно и прижал подростка к себе, положив руку, со следом от кольца на слегка загоревшей коже, ему на ягодицы, сжимая. Юра замер. Ровно настолько, чтобы Никифорову хватило времени усадить его на себя и пробраться под ткань боксеров. — Пошёл нахуй! — Плисецкий попытался встать, но мужчина лишь сильнее сжал ягодицу, прижимая к себе, — Отпусти меня, еблан конченный, мне противна твоя рожа! — Никифоров улыбнулся, накрыл ягодицы второй рукой, слегка развёл, Юра пытался вырваться, чувствуя, как в животе разливается тепло. Юра уперся руками в грудь, напрягая спину, стараясь оттолкнуть. Никифоров резко дернул так, что Плисецкому пришлось согнуть руки и он уткнулся носом в шею мужчине. Со злостью, но он понимал, что ему нравится запах его туалетной воды и ощущение рук у себя на заднице. Даже до мерзкого длинные ногти, и крашенные прозрачным лаком и от этого чуть менее острые, не бесили так сильно, но. — Отъебись от меня! — не заставляй меня это чувствовать. Юра попытался распрямить руки, чтобы слезть с колен, Никифоров коснулся сжатого колечка мышц. — Уверен, что хочешь этого? Если ты сможешь сказать так, чтобы я поверил, я уйду, — он скользнул рукой под футболку, царапая спину, плечи, потом грудь. Юра снова замер, борясь с желанием прогнуться в спине, чтобы острее чувствовать прикосновения ненавистного мужчины. — Уй-ди. — Не верю, — Никифоров, надавив на поясницу, схватил его за подбородок, притянул к себе, целуя, — А без афродизиака и алкоголя ты многим вкуснее, — он лизнул скулу Плисецкого, улыбаясь, словно наемница-соблазнитель, перед тем как воткнуть стилет в грудь или подсыпать яд в вино. Средним пальцем отодвинул губу, коснулся языка, чувствуя его теплую влажность, — Солгал, — Юра вытолкнул палец языком, снова начав сопротивляться, — Чшшш. Ты проиграл ещё тогда, когда позволил себя тронуть, вместо того, чтобы продолжить швырять в меня вещи или кому-нибудь позвонить. Не сопротивляйся, ты же хочешь, — Виктор коснулся полувозбужденного члена, слегка сжимая его через тонкую ткань. — Съеби… — Юра, не контролируя себя, подался вперёд за убранной рукой мужчины. — Лжешь, — Высокомерный голос. Виктор облизал палец, прижал подростка к себе. Юра почувствовал, как в него вводят палец, почти нежно, стараясь не поцарапать, не причинить боль. Вопреки разуму, кричащему: «оттолкни, слезь, ударь, убеги», Юра упал Виктору на грудь, выпячивая зад, остатки разума ушли. Хотелось только получить удовольствие и много. — Хороший мальчик. Сразу так нужно было, а не ломаться, — помня прошлый раз, Виктор решил не упоминать имя Отабека, хотя очень хотелось надавить на больное, сказав: «Алтын-то тебя ещё так не пробовал»        Юра хмурился, стараясь взять себя в руки, но ему это было нужно, почти физически нужно. К чертям все. Плисецкий выгнулся ещё сильнее, заставляя Виктора восхищаться своей гибкостью, укусил за шею, с удовольствием сжимая челюсти и по-мазохистски наслаждаясь тем, как длинные ногти впиваются в ягодицы. — Удивлён. Что же у тебя в голове? — сейчас только шиза. Глубокая, полная, давняя, появившаяся на фоне постоянного стресса, завышенных, нереалистичных требований и собственного отказа от отдыха, непринятия ошибок. Шиза, доставляющая слишком много проблем, чтобы быть просто тревожным расстройством — тем излечиться от чего поможет хороший отдых, поддержка со стороны близких и в самом крайнем случае курс седативных. Абсолютная шиза, одним из симптомов, которым является повышенное сексуальное желание, которое больные просто не могут контролировать. Сам факт того, что Юра ещё пытался думать, был удивителен. Больные биполярным аффективным расстройством во время маниакальной фазы часто проявляют инициативу, говорят на эротические темы, проявляют грубую сексуальность, могут вести себя, словно циничные мрази, матерятся, вспыльчивы, спят мало, но их порой не разбудить, много улыбаются, наигранно веселы и театрально жестикулируют. Часто, наряду с остальными симптомами, во время маниакальной фазы больные злы, раздражительны, даже жестоки, но порой нужен один день, час, минута и больной, расплакавшись, впадает в депрессивную фазу. Тогда начинаются такие симптомы: тоскливость, чувство безысходности, очень часто человек замирает в одной позе; сидит или лежит на постели, считая, что жить дальше смысла просто нет, никто его не любит и никому он не нужен. Больной видит своё прошлое только в тёмных тонах, буквально забывая все свои победы, помня только ошибки, недостатки, проигрыши. Суицидальные попытки — самый частый исход, особенно в подростковом возрасте. Подростку проще вернуться, достаточно иметь «спасательный круг», чаще всего в роли круга выступают родственники.        Плисецкий уже полностью обнаженный сидел верхом на Викторе, царапая грудь под влажной рубашкой. Мужчина улыбался, вставляя в подростка под громкие маты и стоны, сорванным, хриплым голосом, второй палец, растягивая, наслаждаясь необъяснимой покорностью Плисецкого, матерящегося вовсе не от того, что противно, плохо или больно. Юра вряд ли сейчас мог чувствовать боль. Когда Виктор касался простаты, он кусал себя за костяшки, оставляя белые глубокие следы, впиваясь зубами так сильно, что, казалось, может с лёгкостью прорвать тонкую кожицу. — Фея, — Виктор, поднявшись, поцеловал Юрия. Медленно, тягуче, с наслаждением кусая обветренные, начинающие от этого кровоточить губы, оттягивая. Плисецкий улыбался, отвечая укусом на укус, сильнее насаживался на пальцы. Юрий больше не думал, он жил текущей минутой, мимолетным желанием, даже не осознавая, что потом будет так сильно жалеть, что даже проигрыш на втором юниорском гран-при перестанет быть величайшим позором. Насаживаясь сейчас на пальцы Никифорова, запрокидывая голову, позволяя мужчине ласкать себя, делать все, что вздумается, он высовывал розовый острый язычок, блестящий от слюны с блеклыми кровавыми разводами от кровоточащей губы. — Нет. Нет. Нет. Кончать нельзя, — Виктор вытащил пальцы из, обиженно засопевшего, дрожащего подростка, воткнувшего коготки в белую, с ярко-розовыми полосами и полумесяцами грудь, — Пока не разрешу, не кончишь, — он сжал возбужденный сочащийся член у основания, усмехаясь, слегка царапнув бритый лобок, — Подготовился? Жаль не для меня, — об Алтыне ни слова, зачем лишать себя секса, если партнёр согласен? В прошлый раз Юра смог остановиться, начать минимально контролировать себя лишь от упоминания имени. Отабек, как будто якорь морали.        Виктор совершенно не понимал, что последнее время происходит с Юрием. Почему он вдруг начал пропускать тренировки, чего раньше не мог себе позволить, приходя кататься и с температурой, и после бессонной ночи или даже нескольких, после соревнований, неумело скрывая пудрой синяки. Почему у него так резко меняется настроение. Почему меняется весь он в целом? Особенно были интересны эти босые прогулки. И тренера молчали, ничего не говоря и позволяя Плисецкому срываться с пол тренировки, не ругали за ошибки, даже если они были настолько явными, что заметил бы дилетант. О пропущенных тренировках Яков не говорил Плисецкому ни слова, возможно, из-за того, что, приходя на следующий день, Юра откатывал настолько чисто, что придраться не к чему. Он мог так кататься и несколько тренировок подряд, но вдруг начинал лажать, не докручивать прыжки, оступаться и падать. После ошибок он мог рассмеяться или, наоборот, зло посмотреть, прошипев: «ссссука», мог почти заплакать, поджимая губенки. В принципе, нормальное поведение… Для беременной девицы, но не для парня, раньше не позволявшего себе даже широко улыбнуться, прячущегося за злобой.        Юра, глупо улыбаясь, прогнув спинку, потерся членом о раскрытую ладонь Никифорова. — Хм… Готов, ну-ка пойдём. — Виктор подхватил его, поднял, прошёл два шага, удивляясь, какой же мальчишка всё-таки лёгкий, маленький, хрупкий. Положил на «голую» кровать, развёл ноги, встал, любуясь. Стройные ноги широко разведены, показывая немного растянутую дырочку, возбуждённый, с потемневшей, едва набухшей головкой, член, безволосый лобок и яички, впалый белый живот с тонким шрамом снизу справа и парой мелких родинок левее пупка, просвечивающая кожица и сетка вен, расходящаяся от середины груди с едва намеченными линиями мышц, острые росчерки ключиц, глубокая яремная впадина, незаметные веснушки, которые идут от запястий, согнутых в локтях ручек, до плеч, едва заметными бледными пятнышками. Совсем мелкие, почти белые, словно крапинки акварели были на остром носике, терялись на пунцовых щеках. Пара ямок от ветрянки. Никифоров улыбнулся, расстегивая и снимая строгие, до неприличия мятые брюки и кожаные туфли, оставаясь в носках, поддерживаемых старомодными ремешками, нижнего белья на нём не было. — Ангел, воистину Ангел. Я рад, что ты «падешь от моей руки».