Юра спал крепко, тихо дыша, свернувшись клубочком и отодвинувшись от Виктора, как можно дальше. Сам не до конца понимал почему, но ему было неприятно касаться мужчины, хотя, ему казалось, что он его не знает. Кого-то очень важного не было рядом, кто-то очень важный не касался его, не прижимал к себе. Как можно было забыть кого-то настолько важного, что виделся во сне. Улыбка. Улыбка. Улыбка. Слегка кривая, будто неумелая, словно человеку редко приходилось улыбаться. На верхней губе в уголке белеет шрам на смуглой коже, человек получил его, когда в детстве играл в футбол старым кроссовком. Юрий точно любил этого человека.
— Бека! — подросток резко сел, подтягивая колени к груди, Никифоров расслабленно потянулся, лег на бок, подперев щеку рукой, улыбнулся, совершенно не стесняясь своей наготы, демонстрируя исцарапанные плечи и грудь.
— Не советовал бы я тебе резко дергаться… Вчера ты не сдерживался и остановить тебя не получалось, ты сам себя надорвал, несмотря на мои старания, — Юра переменился в лице, смотря на Виктора, рукой нашёл на тумбочке книгу, швырнул.
— Ты! Ублюдок! Пошёл нахуй из моей квартиры, пидорас! — вслед за книгой полетел заботливо принесённый фильтр с водой. Перед глазами пролетали моменты вчерашнего вечера и ночи. Юра сверху
сам садится, в коленно-локтевой
сам подмахивает,
сам разводит ноги,
сам раздвигает ягодицы,
сам сосёт. Подросток замер, по щекам потекли слёзы, — Ты… Как ты посмел меня коснуться? Ты… — он задрожал, словно бы от холода, весь сжался, стиснул зубы, слёзы струились, по покрытым пятнами, щекам, капая с подбородка на белую советскую простыню. Сердце забилось сильнее, Юра чувствовал, как течёт по позвоночнику пот, чувствовал, что не может вдохнуть, лишь по-рыбьи открывая рот, широко раскрыв глаза, упал вперёд, едва сумев опереться на трясущиеся руки, мышцы которых пронзало болью от каждого удара сердца, которое билось все чаще. Подросток задыхался, руки подломились и он упал вперёд, лицом на матрас. Виктор сидел, удивленно глядя и улыбаясь вечной, а теперь страшной полу-улыбкой. Он, толкнув, Юрия, перевернув его на бок, сам того не осознавая, помог ему дышать.
— Врач… — хриплый, едва различимый голос. Юра понял, что больше просто не выдержит без помощи.
— Не могу. Тебя осмотрят и, скорее всего, заметят, что у нас был секс, а по мне видно, вернее, кажется, что он не был по обоюдному согласию, а проблемы мне не нужны. Хватит подозрений с допингом, — он встал поднимая брюки, рубашку, пиджак с кресла, — Можно, конечно, вызвать и уйти.
— С-сука… — Плисецкий выгнулся, ноги сводило судорогой, сердце билось, наверное, чаще, чем у бегущего котенка. Он вспомнил состояние в больнице. Тогда был сильный стресс, сейчас тоже. Голова раскалывалась, казалось, глазные яблоки лопнут от напряжения, Юра закрыл глаза. Холодный липкий пот покрыл все тело, у него пошла носом кровь, он перевернулся на спину, захрипел, снова задыхаясь.
— Ух ты… — Юра начал падать, когда в третий-пятый раз не смог вздохнуть, но ещё слышал, пытаясь получить хоть капельку воздуха, отхаркивал попадавшую в рот кровь, лишая себя остатков кислорода. Темнота. Виктор прислушался: звенящая тишина, не нарушаемая ни чем, кроме его собственного сердца. Подросток не дышал, лёжа напряженный от шеи до скрестившихся пальцев ног, — Твою мать! Нет-нет-нет-нет-нет! — подскочив, он начал лупить подростка по щекам, перевернул на бок, схватил телефон, — Скорая? Подросток 16 лет, весь напряжен, кровь из носа, дыхания нет. Пульс? — он коснулся шеи, — не знаю, очень частый. Улица N, дом 15а, квартира 31, — Виктор вспоминал школьные уроки медицины, выходило плохо. Он хрипло, вслух говорил, подняв Юре веко и посветив фонариком на телефоне, — Начинать реанимацию можно начинать только при отсутствии трёх факторов. — зазубренные строчки, всё-таки не пропали из памяти, но и помочь ничем не могли, — Дыхания, пульса, реакции зрачка на свет. Послышался вой сирены скорой, Виктор, схватив туфли, оставив дверь открытой настежь, сбежал.
Он слышал, стоя несколькими этажами ниже, как матерятся врачи, потом как хрипит, стараясь продышаться Юра, потом разговоры, врачи спрашивали, Плисецкий отвечал… Не первый приступ? Отказ от повторной (?) госпитализации? Он спустился ещё, думая. Он думал, когда садился в машину, думал, когда ехал, думал, открывая ключами дверь пустой… Квартиры. Непривычно тихо, ничем не пахнет, кроме дорогой туалетной, мужской, но чуть сладковатой туалетной водой Юри и сигарет — Кацуки с подачи Плисецкого пристрастился к курению. Мертвая квартира. На зеркале лежала записка на японском. Виктор нахмурился, схватил бумажку.
Витя Виктор, я устал все время тебя искать, поздно ночью звонить твоим друзьям, а ведь мы женаты, мне кажется, что муж должен ночевать дома. Я устал, что ты приходишь нетрезвый с исцарапанной спиной и синяками на шее, устал делать вид, что не замечаю этого. Я все ещё люблю тебя. Кольцо лежит в шкатулке на прикроватном столике. На гран-при я выступлю один, не приезжай. Не волнуйся, выступлю на золото, твою репутацию не испорчу. Не ищи меня, я не поеду домой. Твой Кацуки Юри. Фигурист из Японии.
— Юри? — он застыл. Нет больше теплого, доверчивого солнышка которое, улыбалось и скромно поправляя фартук, целовало бы сладкими от любимого кофе и одновременно горьковатым от сигарет губами, звали бы «куша-ать, я пр-л-риготовил кое-что», старательно выговаривая фразу на русском, а ночью бы прижималось, крепко-крепко, целуя в затылок, когда думал, что Виктор спит, — Я ублюдок? Ублюдок… Господи, что я сделал? Юри… Мой милый, Юри… Прости меня… — он опустился на пол, чувствуя подступающие к горлу слёзы. — Маккачин? — из дальней комнаты донеслось поскуливание, Никифоров поднялся, медленно пошёл, шатаясь и держась за стены. В комнате, на сваленных в кучу вещах, открытом чемодане лежал пёс, там же лежала какая-то «жёлтая» газетенка с подписью «доброжелатель». На половину страницы были две фотографии, явно сделанные на камеру телефона с зумом, но достаточно чёткие, чтобы было видно, как на одной Виктор целует, удивленно раскрывшего глаза, шлюховато одетого Плисецкого, а на другой, как Юра, оттолкнув его, с расстегнутыми короткими шортиками, из которых не двусмысленно выглядывал «зацензуренный» полу возбуждённый член, а в глазах подростка дикий ужас. Виктор хотел погладить Маккачина, но тот поскуливая ушёл и лег на кровать, на ту половину, где спал Юри, — Завтра найду, приеду, извинюсь и верну, а сегодня…
Он сменил костюм, вышел из дома, для начала нужно навестить Плисецкого, чтобы ему в голову не пришло кому-нибудь рассказывать. Спортсмены «жёлтые» газеты не читают, если бы новость была в интернете, то Виктор уже знал бы о ней, поэтому о случившемся в клубе, особо можно не переживать.
Дверь к Юре была закрыта, в квартире тихо. Успел. Хотя Юрий не из тех, кто говорит о своих поражениях, проблемах или ошибках, предпочитая молча исправлять. Звонок в дверь, тихие лёгкие шаги. На пороге стояла Мила.
— Хватило наглости вернуться? — она была серьёзна, даже обычно слегка надутые губы были поджаты, глаза прищурены, — Он почти умер. Из-за тебя.
— Я… Вызвал скорую, — пощёчина, у девушки была очень тяжёлая рука, щека горела, но Виктор сдержался, чтобы не коснуться её.
— Ты! — она ткнула его пальцем в середину груди, вызвав болезненное ощущение, — Довел его, мне повезло, что я опоздала на тренировку. Он стоял на крыше, и сорок человек уговаривали его не прыгать. Его спасла какая-то женщина в бежевом пальто. А ты! — ещё один толчок и пощёчина, — Вызвал скорую, когда он почти задохнулся. Тебя самого от себя блевать не тянет? Юри тоже мучаешь… — Виктор стиснул зубы. — Уйди по хорошему. Просто Уйди, — девушка не замечала, но в голосе были слышны слёзы.
— Пусть войдёт, — Плисецкий был равнодушен, равнодушно апатично вышел, прислонился к стене, едва стоя на ногах, — Спасибо, что
вызвал скорую. — добрая улыбка? Мужчина едва сдержался, чтобы не сглотнуть и не отвести взгляд. Они «боролись» взглядами около минуты, вернее Юрий просто смотрел в глаза Никифорову, мило улыбаясь, переворачивая все в душе, ломая ледяные стены «я не виновен», уничтожая само понятие. Разбивая огромной кувалдой ледяные буквы, едва не задевая, прячущегося за ними Виктора.
— Не улыбайся так, — Виктор отвел глаза, чувствуя на себе тяжёлый взгляд.
— Почему? Ты ведь
вызвал скорую, вот я и благодарен, что не умер в припадке, — Юра словно воспрял, выпрямился, расправил плечи, засунул руки в карманы спортивок, поднял острый, слегка поцарапанный подбородок, улыбаясь так искренне, чисто и по-доброму, что издевку не было видно никому, кроме Никифорова, который сам почти
всегда улыбался так, принижая человека в своих глазах, демонстрируя ничтожное превосходство. Но Юрий действительно был выше него.
— Пожалуйста… — улыбка стала шире, Виктор выбежал из квартиры, хлопнув дверью, пытаясь проглотить, вставший в горле комок. Почти безумно бегая глазами по сторонам, стараясь прогнать изображение, выгибающегося от боли подростка, посиневших губ и открытого рта, записку на японском, фотографии в газете.
— Аргх! — он ударил кулаком по выкрашенной грязно-зеленой водоэмульсионкой стене. Опустился на ступени, зарывшись пальцами в волосы.
Женщина в промоченных, несмотря на сухую погоду, сапогах, в бежевом пальто, с седыми, плохо прокрашенными волосами и с выражением абсолютного понимания и всепрощения на лице, спускалась с верхнего этажа. С крыши?
— Жалеешь?
— Да.
— О чем? — почему-то эта женщина вызывала доверие и желание рассказать ей все, но Виктор сам относился к таким людям, которым большинство хочет довериться.
— Не ваше дело. Идите куда шли. Я тоже скоро домой отправлюсь.
— Знаешь, у меня сын умер. Шестнадцатилетний сбросился с шестнадцатого этажа…
— Юрий? — мужчина не понимал откуда это знает.
— Да он был болен. Психически, сильно. Мы не смогли победить болезнь. Я была слишком занята служением Богу, — женщина молча поднялась и так же молча, хлюпая сапогами ушла. Никифоров поднял голову.
— Что это было? — он нахмурился, — В любом случае, меня это не касается, — он встал, усмехнулся, вспоминая внешний вид женщины. Пускай и явно дорогое пальто, но с мокрыми, грязными пятнами по подолу, дорогие, но промоченные, полные воды сапоги. Мерзость. И говорила странно. Будто все знает, но хочет, чтобы он сам рассказал, словно мама в детстве, когда он вазу разбил. Очередная шизанутая фанатка? Нет, вряд ли, но легче не становится. Никифоров встал, пошёл вниз, стараясь моргать, как можно реже, чтобы не видеть улыбки синих, почему-то с кровавой пеной, губ. Каждый следующий «кадр» дополнялся все новыми, ещё более нереалистичными деталями, вроде стиснутых потрескавшихся, крошащихся зубов или кровавых слез, в дополнение к крови из носа и пене. Когда он моргнул тринадцатый раз, еле сдерживая слёзы, все лицо Плисецкого было в крови и от контраста цветов, широко раскрытые зелёные глаза почти светились.
— Я не виноват! — он забежал в аптеку на цокольном этаже, хотел купить какое-нибудь успокоительное.
— С вас семьдесят рублей, — Виктор протянул смятую сотню. Сдачу ему, словно в ответ на неприятный вид купюры, выдали рублями. Тридцать серебряных монеток. Тридцать серебренников… Не смотря на разгульный образ жизни, Никифоров как и большинство актёров, спортсменов был глубоко верующим и суеверным. Он сглотнул: «Но я никого не предавал…»
— Ошибаешься, ты предал самого себя, то немногое оставшееся добро. Ты мог помочь, но ушёл, ведь ты
вызвал скорую, которая лишь по счастливой случайности приехала быстро, — мужчина устало прислонился к стене, — Ты чуть не убил его, заботясь о своей репутации. А теперь говоришь, нет, споришь сам с собой, доказывая, что не виновен. Ты жалок, Витя, жалок.
Юра спал на кровати Отабека, укрытый по самый нос заботливой Милой, он тихо дышал и не двигался во сне. Положив голову на кровать и руку на спину подростка, Мила дремала, хмурясь. На деле думала с закрытыми глазами. Она не очень понимала, что происходит, но то, что сделал Виктор в клубе слишком. Слишком даже для человека, изменяющего своему супругу ежедневно, аргументируя, что не хочет портить «невинное существо». Девушка открыла глаза.
— И этот человек ходит в храм, постится и все такое? — она увидела газету у мамы, любящей почитать светские сплетни, а потом перемолоть «героям» косточки за чашечкой чая с подругами. Пока мамы не было девушка вырвала страницу, по пути на тренировку зашла к Кацуки, из-за чего опоздала, позвонила в звонок и оставила газету под дверью. Пусть раскроет глаза и не мучается. Возможно, это не её дело, но Юри звонил ей почти каждую ночь, искал Никифорова. Шлюху. Пусть найдёт кого-нибудь стоящего и будет счастлив, он хороший. Мила, хоть и не призналась даже себе, но была влюблена в него. Она высокая, сильная, а Юри хотелось спрятать, защитить и заботиться, но он в этом не нуждался, будучи без памяти и без глаз влюбленным в Виктора. А всё-таки жаль, сказать не смогла. Мила усмехнулась собственным мыслям. Что за детский бред? Как влюбилась, так и разлюблю, всего-то нужно долго не видеть.
Юра проснулся, долго смотрел перед собой, потом накрылся с головой и от туда, едва разборчиво произнёс.
— Мил… Мне с тобой поговорить надо…
