Видели ночь...

— Поговорить? О чём? — девушка попыталась слегка раскрыть подростка, но тот лишь глубже закрылся в одеяло. — Да, — пауза, шорох одеяла, из-под «сугроба» показался нос Плисецкого, — О многом, на самом деле почти обо всем, как брат с братом… Бля, с сестрой, — Юра опять запахнулся — У тебя всё совсем плохо? — она сделала вид, что не заметила ошибки. Всё-таки, когда ещё у Юры случаются приступы искренности и любви к окружающим, но не только к Беке? — Ну, не совсем… Просто… — он сел, показав красное от смущения личико, — Заметила… Я пропускаю тренировки. — Сложно не заметить… — девушка поднялась с пола и стиснула Плисецкого в объятиях, тот даже не стал вырываться, покорно положив укутанную одеялом голову ей на грудь. — Мне дерьмово. Очень, очень дерьмово, Мил, пообещай, что всё, что я скажу, не выйдет за пределы этой квартиры. — Юра зажмурился и задержал дыхание, успокаивая сердце. — Клянусь. — мальчик вздохнул, покрепче прижимаясь к девушке. — Когда я пропустил пару месяцев назад, я проходил обследование в психотерапии. Тогда меня впервые клинануло. Я… — он взглянул на Бабичеву, пытаясь понять её эмоции, она лишь слегка хмурилась и теребила тонкими ручками край одеяла Юры. Плисецкий пожалел, что начал этот разговор, но отступать было уже поздно, — Я гулял босяком, а в больнице… Я перед этим ещё пытался покончить… В палате чуть не умер от похожего приступа, — Мила смотрела серьёзно, отмечая сбивчивость и незаконченность фраз, — Тогда мне поставили тревожное расстройство, хотя это точно был гипоманиакальный… Я хз, как назвать, приступ. Бека потом много искал… И нам… Ему кажется, что у меня биполярное аффектное… — Аффективное. — Да, биполярное аффективное расстройство — постоянно творю всякую хуйню, задыхаюсь, меня колотит. Но… Я могу больше, способен на большее в спорте… — Ты, когда приходишь на тренировки, удивляешь всех в хорошем смысле, она тебя даже в пример ставит, — девушка улыбнулась, гладя мальчика по спине. — Но порой мне действительно хочется умереть… — снова фраза не в полной мере связанная с предыдущей, — Знаешь, я очень боюсь высоты, но… — он сглотнул, по лбу скатилась капля пота, но Юра вытер её кулаком и покрепче укутался в одеяло, — Меня постоянно кто-то снимает с неё, окна, недостроенные здания, мосты… Потом, когда я понимаю, что именно хотел сделать, мне настолько стыдно, что хочется провалиться сквозь землю. Мил, Бека всегда рядом, говорит, что ему не тяжело, а даже приятно находится подле меня, что все хорошо, но мне кажется, что я для него обуза, только мешаю. Он ведь даже тренироваться не может, за мной смотрит. А ведь на гран-при нам придётся выступать против друг друга. И я очень боюсь, что если кто-то из нас возьмёт золото, другой разл… Перестанет общаться… Бека вряд ли, но я со всеми своими заскоками, которые не могу контролировать. Просто… Каждый раз мне мозги на место вправляет упоминание о нём. Но это ведь будет не всегда? Мне страшно, Мил, страшно. — он, отпустив одеяло, обнял девушку за талию и уткнулся носом в колени, Мила положила ладонь ему на затылок, слегка взъерошила и так растрёпанные, спутанные пряди. — Юрка, всё будет хорошо. Ты же любишь его? — Плисецкий почувствовал, как вспыхнули уши. — Как друга, — щеки тоже горят, в горле пересохло. — Юр, посмотри на меня… — откуда эти материнские нотки в голосе? — Друзья в бане не целуются, в одном спальнике не спят и в нём же не целуются. — поддавшись непонятному прорыву она, взяв лицо мальчика ладошками, чмокнула его в лоб, вспоминая дачу, а именно, как они размещались на ночлежку.        Места тогда действительно хватило, кроватей правда не всем досталось, но Яков, увлекавшийся когда-то туризмом «пожертвовал» спортсменам спальники. Вообще они рассчитаны на одного человека, но Плисецкий отказался спать один, а его худоба играла на руку. Мила, спавшая рядом с ними на веранде, делала вид, что не замечает звуков поцелуев и тихого шепота. В конце концов, Юра улегся сверху Отабека, обхватив его руками и ногами, положив голову на грудь, а Алтын минут через десять погладил его по спине и едва различимо прошептал: «Я люблю тебя, мой воин» — Промолчи, просто промолчи… — Плисецкий снова покраснел. — Но вы же такие хорошенькие, как я могу молчать? — она рассмеялась. — Ну, Миил, иди в жопу. — он накрылся одеялом, не убирая голову с колен девушки.        Кухонные часы отстукивали одиннадцать часов вечера. Парень и девушка сидели на кухне, пока подросток — почти мальчишка спал в соседней комнате, выговорившись. — Так он тебе рассказал? — Отабек сидел на стуле, покачиваясь на задних ножках, держась за стол, на котором сидела Мила. — Да и мне многое нужно рассказать, после этого, скорее всего, одной звездой российского катания станет меньше. — Никифоров опять тронул Юру? — Алтын сел ровно, уперся, привстал. Мила по-женски задержала взгляд на ключицах, усмехнулась. Сам того не осознавая, Юра полностью подчинил себе и Отабека и её саму своим стремлением быть независимым. — Жаль, что тогда ты не рассказал мне, как именно Витя чуть не трахнул щегла. Ты же знал, что он напоил его афродизиаком? — Алтын нахмурился. — Про расстройство ты знал точно, а про афродизиак я узнала из маминой газеты. — Убью ублюдка, что произошло, пока меня не было? Юра очень зависим от интернета и соцсетей, а тут почти двое суток и ничего, на сообщения не отвечал, телефон недоступен… — Алтын стиснул зубы, из-за того, что не смог дозвониться до Юры, он вернулся, едва закончилась официальная часть. Как был уставший, не выспавшийся, попрощался со всеми, сел на байк и уехал. Юра давно спрашивал, откуда у него «харлей», стоящий, как хорошая машина, Отабек отмалчивался, вспоминая, как работал с четырнадцати лет везде, где только мог и легально, и не легально, даже с мелкой преступностью был связан, мелким приносил всюду наркоту, которую ему давали старшие. По сути, «старшие» его просто подставляли, случись что, шестнадцатилетний мальчишка загремел бы надолго, но, слава богу, ему повезло, и ничего не случилось. — У Юры была мания и они… — выразительный взгляд,— Переспали, — Отабек сжал кулаки, — А потом у него случился приступ и он едва не умер, а Виктор… Виктор вызвал скорую и ушёл, оставив его голого, не дышащего, в квартире с открытыми настежь дверями, — Алтын почти скрипнул зубами, закусил губу. Теперь Виктор точно не скажет, что он «нимбом потолок царапает», нимб треснул и рассыпался на звёздочки. — Нет, Юри… — она грустно опустилась глаза, — Уехал, а Виктор, скорее всего, в квартиру не вернётся. Он вообще до помолвки в квартире даже не ночевал, всё время у новых пассий или по отелям. Каким бы пидорасом он не был, но Юри любил и только поэтому приходил на квартиру. — Почему ты говоришь: «квартира, на квартиру»? — Отабек держал себя в руках, хотя кулаки чесались и за Юру, и за себя, и даже за Кацуки, которому просто не повезло в личной жизни. — У него нет дома в моральном, духовном плане, он словно кот, гуляет сам по себе. Квартира для него — это место, где порой можно переночевать. До появления Юри у него была мертвая квартира. В прямом смысле. Вроде вся мебель, техника и прочее, но ни одной фотографии, ни одного цветочка, ни одной пылинки, никаких запахов, все чисто, стерильно, тихо, как в морге, даже там обстановка поживей, у патологоанатома, и то на столе фотка жены с детьми в рамочке стоит. — А собака? — Маккачин? Он единственный, кого Никифоров никогда не предавал, не оставлял без внимания, едва не на соревы с ним ездил. Но даже о его существовании в квартире ничего, кроме корма не говорит, даже шерсти нет. С Юри — квартира стала домом, но опять же, — не для Виктора. — Виктор-шлюха. — Типа того, он очень хороший актёр, меняет маски, как перчатки. Самая частая, конечно, маска наивного русского дурачка. В которого влюбился Юри, не зная, что он за расчетливая мразь, настолько искушенная в сексе, что ему уже даже не интересно это. Юри ему понравился своей чистотой, он захотел его сломать, спустить с небес на землю, замарать и бросить, как разрисованную маркером куклу. — Тебе похоже Кацуки симпатичен, — Мила покраснела,и— Ясно… — Отабек улыбнулся, — Мудак ты, Витя, мудак, ноги бы тебе в тазик с бетоном и на дно Невы, чтобы больше ни до кого не доебывался.        Юра лежал, боясь пошевелиться, быть не может, чтобы Бека так быстро вернулся. «Убью ублюдка», бляяядь, он злой. Плисецкий зажмурил глаза, досчитал до ста, тихо поднялся, стараясь не скрипеть повидавшей виды кроватью. Легко встал, тряхнул головой, отгоняя мысли. Тихо вышел из комнаты, так же тихо зашёл на кухню, показал Миле: «Тссс». — Бека… — он обнял его со спины, прижав голову к груди, целуя в макушку, — Ты рано… — Я поздно… Прости, Юр, — Отабек закрыл глаза, сжимая худенькие ручки подростка, гладя нежную кожицу большим пальцем. — Тебе не за что извиняться, я сам виноват, нельзя его было пускать, даже с поехавшими мозгами, — он прошелся тонкими пальчиками по всему телу парня, по груди, ключицам, шее, скулам, зарылся в жестковатые, пахнущие пылью дорог, бензином и полынью. — Я тогда пойду? — забывшие о существовании девушки, парни покраснели. — А? Да… Пока, Мил… — она ушла, захлопнув за собой дверь, Юра улыбнулся, крепко-крепко крепко обнял Алтына, присев, уткнулся ему носом меж лопаток. — Иди ко мне, — Юра отпустил его, только ради того, чтобы, забравшись на колени к парню, обнять ещё сильнее. Целуя тонкие губы, зажмурив глаза. А Бека смотрел, он редко закрывал глаза во время поцелуя, потому что видеть, как Юра хмурит бровки, как дрожат его ресницы было невероятно, — Я люблю тебя, Юра, наверное, люблю. И чтобы тебя защитить я готов на все, даже если потом придётся отвечать перед законом. — Не надо, Бека, не надо, — Юра лег ему головой на плечо, думая, что даже, если Отабек сделает, что-то из ряда вон выходящее, из-за чего Виктор может написать заявление в полицию, то хуже будет самому Никифорову, ведь Отабек не станет скрывать причину своих действий. — Не надо, Бека, — он снова поцеловал парня.        Виктор складывал в старую сумку все появившиеся в квартире фотографии, магнитики, рисуночки и записочки с холодильника, они ему казались глупыми и неуместными в своей квартире, больше похожей на офис. Всё это он терпел только, потому что это нравилось Юри, а его рядом нет. Даже Маккачин не подпускает к себе, лежит на месте Юри и рычит, когда Виктор хочет подойти. Никифоров насыпал корм в «самокормящую» миску, налил в подобную воды, пять килограмм еды и пять литров воды на пару недель должно хватить, но все равно нужно попросить мальчишку-соседа, чтобы следил, ласкал, играл с псом.        Виктор имел очень много связей по всему миру, но никто из его знакомых, даже в аэропорту, хотя скорее всего он просто опоздал с этим, не видели Кацуки Юри. Виктор не боялся, но внимательно просматривал новости, не боялся, но не хотел идти на тренировку, не боялся, но хотел сбежать, потому что Алтын был на границе России и Казахстана, а водит казах жёстко, словно, тормоза не существует.        Юра прогибался под, гладящими спину руками парня, слегка хрипло дышал, чувствуя поцелуи на шее, наклоняя голову, вытягиваясь, подставляя белую шейку под поцелуи, наслаждаясь ласками, совсем не такими, какими «одаривал» его Виктор, которому было важно не причинить боли не ради самого Юры, а ради своей шкуры. Юра держался за плечи Отабека, разведя ноги так широко, как только мог, выгибаясь, поднимая попу, стараясь продлить касания, почувствовать острее. Приоткрывал ротик, Алтын улыбался, но ревниво думал, из-за чего порой царапал спину дрожащему от удовольствия — просто ощущать дорогого человека, Юре, но тот ластился, как кошка. «Неужели он и под его руками так стонал, так же гнулся, подставляя себя, для ласк?» — Бека, — хриплый шепот, лёгкое касание губами переносицы, прикрытых глаз, — Не хмурься… — вскользь касание губами губ, ловя тёплое дыхание, — Люблю, люблю, люблю и больше никто мне не нужен. Все противны. Никого не подпущу, только не оставляя меня, не оставляй, слышишь? — Не оставлю. — на душе стало легче, но кулаки чесались теперь сильнее. «Противны» Юра не мог контролировать себя, он не хотел этого.

***

       Юра стоял перед зеркалом и критично рассматривал своё нагое тело, нет, тельце. Он действительно не понимал, чем нравится Отабеку, почему он этой ночью покрыл поцелуями каждый сантиметр кожи. Может быть именно за женственность? Хрупкость? Это все бесило Плисецкого, худоба на грани дистрофии, ни как такового пресса, длинные худые ноги, покрытые синяками, чертов уродливый шрам на животе, о его существовании знают не многие. Он до последнего «глушил» аппендицит «анальгином», только потом, когда скрутило в бараний рог и он перестал помогать, когда начало рвать желчью, когда сознание начал терять от боли, пошёл к медсестре Юбилейного, та особо не смотрела, положила на спину, провела ладонью по скрытому футболкой животу, спросила болит или нет, он ответил, что пиздец, как больно, тогда девушка перевернула его на левый бок, пару раз стукнула по почкам, спросила тянет ли живот, тянуло, и вызвала скорую. Его прооперировали почти сразу, гнойный аппендицит, а признай он боль хотя бы на часов пять раньше, был бы флегмонозный, то есть, ему не пришлось бы лежать какое-то время в интенсивке и ползать с дренажем, и шрам был бы аккуратнее. А так он чуть не сдох по собственной тупости. Может он мазохист? На ноги опять наплевал, снова все в подсохших кровавых мозолях. Ключицы острые, на них следы укусов, он сам попросил об этом Беку ночью. Худые ручки с, темнеющими на запястьях, венами, узкие плечики, длинная лебединая шейка, волосы длинные, уже по лопатки, прядями лежат на худой груди.        Бека сегодня утром, поцеловав его, сказал: «скоро буду» и убежал в прямом смысле. Юре не понравилось его серьёзное, даже злое лицо и, кажется, он взял свои кожаные перчатки. Плисецкий нахмурился, отходя от зеркала и надевая футболку Беки и трусы, усмехнулся от того, что швы, которые должны быть на плечах, у него чуть выше локтей. В этой висящей чёрной футболке он казался ещё тоньше. — И правда, Фея… Где он воина нашёл?