Видели ночь...

       Виктор сидел на полу у двери — он не смог уйти. Мужчина рассматривал фотографии, будто брошенная девочка. Хотя он и есть девочка, по крайней мере, в паре с Юри. Японец тогда, после первой ночи, сказал, что Виктор больше всего «укеша». Витя сначала не понял, а потом забил в «google» «укеша», увидев результат поиска, смутился. За почти год Никифоров привык, что его всегда поцелуют, обнимут, привык чувствовать себя счастливым, но из-за… — Юрий, нельзя так вызывающе и сексуально кататься, выглядеть. — Виктор был уверен, что виноват именно подросток. Он не умел признавать свои ошибки. Виктор Никифоров всегда идеален, а виноват кто угодно, кроме него. Единственное, что он признал, это то, что едва не убил мальчика, но в сексе был виноват Плисецкий. Открывший дверь, злой, а потом поддавшийся и подмахивающий.        Отабек стоял под подъездом, усиленно делая вид, что стоит просто так, а вовсе не для того, чтобы избить одного из лучших фигуристов. — Уууу, Басурман! Ты что тут околачиваешься? Чай подорвать нас вздумал, террорист! — мелкая бабулька, чуть выше пояса Алтына. Зло смотрела на него, крепко стиснув тросточку, до того старую и затертую, что, казалось, с ней ходило до этого как минимум два поколения. Отабек улыбнулся. — Нет, что вы, бабушка, фигурист я, к другу пришёл, а он все не спускается. — искренний голос, мысленный Юра показал палец вверх. — А чем докажешь, что фигурист? Вот Витьку знаю, друга его узкоглазого, желтомордого знаю, Юрку — хамского мальчишку знаю, а тебя черномазого не знаю! — Отабек сдержался, чтобы не закатить глаза, всё-таки далеко не многие любили представителей ближнего зарубежья. Он достал телефон, открыл галерею, пролистал около десятка фотографий с Юрой, потом штук тридцать фоток одного Юры. — Вот, смотрите, это мы вчетвером на тренировке, вот Фельцман рядом… — Ой, да иди уже, иди, Басурман. — она подняла тонкую, дрожащую в пятнах ручку, нажала ключиком, запиликал домофон. — Спасибо, бабушка, — искренняя улыбка.        Никифоров все так же сидел на полу, но теперь рядом с ним стоял бокал, на половину наполненный виски, но мужчина игнорировал его и раз за разом прикладывается к бутылке. Дорогой телефон лежал на полу. Виктор раз за разом нажимал иконку вызова, но автоматический голос снова и снова повторял: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Журнал вызовов представлял из себя одно сплошное «Юри». Два часа назад, пять пятьдесят девять… Час, пятьдесят девять минут, пятьдесят восемь… Две минуты… Минута… Сейчас. Раздался звонок в дверь. Виктор легко поднялся, за много лет «практики» он перестал пьянеть и отдыхать в забытье, как бы он не хотел на время обособиться от окружающего мира, но получал лишь горечь скуки, с которой справлялся сексом. Секс — возможность ненадолго забыться.        Виктор взглянул в глазок, увидев, что там стоит Отабек, открыл дверь. Он ожидал чего-то подобного, поэтому увернулся от обтянутого чёрной кожей с пластиковыми вставками на костяшках кулака. — И тебе привет, Алтын, — скучающий голос, он присел, взяв бутылку, отпил, — Будешь? — Ты чем-то болеешь? Вообще соображать способен? Или ты пробухал и протрахал последние мозги? — Никифоров улыбнулся. Отабек схватил его за грудки, прижимая к захлопнувшейся двери. Виктор смотрел на него пустыми стекляшками морально мёртвых глаз. Алтын тряхнул его, соединяя руки, душа его же рубашкой. Виктору было плевать, он бросил на пол даже не разбившуюся бутылку, рассмеялся. — Да сделай уже что-нибудь. Задуши, разбей голову, избей до смерти, я буду даже благодарен, ибо мне плевать, — Отабек отпустил его и тот безвольной куклой осел на пол, и теперь смотрел снизу вверх, — Я опять испортил все, заебал единственного человека, когда-либо любившего меня. — И что? Можно подумать мне не все равно. Мне важно лишь то, что ты, мудачье, едва не убил единственного человека, любящего меня! — бить до потери человеческого облика почти не хотелось. Хотелось тихо, мирно выбросить Никифорова из окна. — Он сам этого хотел. Видимо, ты его не удовлетворяешь, — издевательские нотки в полном безразличия голосе. Слишком явное пренебрежение, удар коленом всё-таки достиг своей цели, Виктор снова улыбнулся окровавленными зубами, — Правда глаза колет? — ещё один удар, из носа пошла кровь.        Юра на полу дома протанцовывал программу, чувствуя, что все хорошо. Пульс в норме, воздуха хватает, спина прекрасно расслабляется. Отсутствие Отабека, конечно, немного злило, но не смертельно, он ушёл по делам. Возможно чинить байк, может, до своего тренера, приехавшего в Питер, дабы увидеть, как тренируется его бывший спортсмен. Подросток поправил чешки, ноги — пиздец, но хоть не болят, а только зудят. Биполярка истошно орала, требуя кота. Она ходила, орала и терлась обо все подряд, оставляя белесые разводы, больше всего любила ноги Юры. — Ну, нету мужика, терпи! — кошка замолчала, уставившись на хозяина, — И не смотри на меня так, завидовать плохо. Биполярка махнула хвостом и снова начала орать, — Ой, ну иди сюда, глупая женщина. У соседей вроде кошак есть, надеюсь они против не будут, не им выводок растить.        Ему открыла дверь девочка лет тринадцати, милое личико, очки в тонкой оправе зрительно увеличивают темные глаза. Невысокий рост, милые щечки, хотелось затискать. Девочка была одета в длинную тельняшку до колен, а тёмные волосы лежали на груди и плечах. — Да? — Мммм… Привет, а можно, мою кошку к твоему коту… Поиграть? — Ну… Пiхвець… Тебе повезло, что он не кастрирован, заходи, — Юра был немного удивлён, или эта девочка приехала откуда-то, где имя Юрий Плисецкий ничего не значит, что вряд ли, или ей было глубоко плевать и она воспринимала его, как соседа, и не больше, — Ну заходи уже, что стоишь? У нас балкон застекленный, туда и отправим их. Чай будешь? — вообще Юра надеялся сдать Биполярку и уйти отрабатывать, пока за час-два до тренировки не обнаружит у себя под дверью девчонку с блаженно мурчащей кошкой на руках. — Ум… Ага… Тебя как зовут-то? — «о, да, лучшая идея…» — подумал Юра переступая порог светлой квартиры. — Саша, — она что-то печатала на телефоне, улыбаясь, — Забавно. — Что? — Да сейчас с девочкой рассказ один обсуждаем… Знаешь, мне кажется, все люди страдают психическими заболеваниями, но попадают к психологу или к психиатру только те, у кого болезнь проявляется сильнее, — Плисецкий замер. Это какой-то пранк? Он хрипло ответил, сглатывая и удивляясь, что сердце бьётся в обычном темпе. — Думаю, ты права. — Вот, девочка, с которой я разговариваю больна тревожным расстройством. Ей нужно хорошенько отдохнуть, но великое «ЕГЭ» не позволяет этого сделать. — Хммм… Мне только через год… — Ты же ходишь в школу? Контрольные там… — Юра вздрогнул. — Твою ж! Сань, спасибо тебе! Бля, прости, — он прикрыл рукой рот, — В общем, ты мне напомнила. У меня же в два тридцать контрольная по матану, а потом по биологии! — Эм… Ну… Пожалуйста…        Отабек целенаправленно избивал, даже не пытающегося сопротивляться, Виктора. Седовласый покорно принимал удары, улыбаясь кровавыми губами, надеясь, хотя бы болью, заполнить ноющую дыру в груди. Глухой, немного мокрый хруст прозвучал в почти полной тишине, словно пусковой крючок, от которого у Отабека окончательно снесло крышу. — Ты спрашивал, не царапаю ли я нимбом потолок. Не царапаю, ибо ты — мразь конченная, которой тестостерон вышиб остатки мозгов, обидел человека, которого я люблю, — второй удар по сломанной челюсти, в глазах у Виктора потемнело, он повернул голову на бок, сплюнул кровь, чувствуя сильную боль. Он проморгался, хотелось видеть этого до бесконечности честного, благородного, «падшего» человека, который сейчас его бил, наплевав на то, что он даже не защищается. Боль не успокаивала, хотелось подлить масла в этот огромный неконтролируемый пожар. Никифоров засомневался в своём психическом здоровье. — Бесишься, что не ты первый трахнул фею? — ему было больно говорить, но он поднял голову и продолжил, — Так долго «мариновал», что он не выдержал и сел на хуй мне, знаешь, он так сладко стонет… — Отабек замер, наклонив голову и слегка приоткрыв рот, смотря немного безумно слушал, чувствуя, что запросто может убить мужчину, — Спорим, это он тебя первый поцеловал? — следующий удар пришелся на переносицу. Кровь пошла спустя пару секунд, когда Отабек ударил ещё несколько раз. Не думая, откуда взялась сила, Алтын поднял Виктора, прижал к стене, держа за воротник. Нанес несколько ударов в живот коленом, смазано ударил по рёбрам. Виктор улыбался, чувствуя, как ненавистное чувство стыда уходит. — Уебок! — удар локтем по плечу. Говорят, самый сильный удар, который почти невозможно остановить — это удар локтем и коленом. Плечо и грудь Виктора пронзило болью, он закрыл глаза, чувствуя новые удары.        В школе все по-старому. Ещё стоит. Охранник снова его не узнал. Зато, как это всегда было перед соревнованиями, по коридорам ходили десятки девочек, девушек в футболках с его именем, лицом, нацепив кошачьи ушки и прочую шушеру. Вот он — Ад. Юра ненавидел это. Он был рад, что его класс — долбаебы, но нормальные и парни, и девушки. От этих влюблённых, фанатеющих дур, пришлось идти пустыми коридорами. — О, фея вернулась. Фея, ты нам дашь? — его класс был прекрасен. Шесть лет вместе все-таки, хоть и бесил пиздецки своей ограниченностью, но эти ублюдки раздражали до желания убить каждого самым жестоким способом. — Нахуй пошли, уебки, — попытка спокойно обойти. Ну, конечно, самый благородный, честный поступок — преградить дорогу одному хрупкому подростку всемером. Обычно все ограничивалось: « — Дашь? — Пошли нахуй!», не пропускать? Что-то новенькое, — Какое убожество. Толпа гоняющих мячик не пропускают одного профессионального спортсмена. Самим не смешно? — пусть блеф, пусть вряд ли он справится со всеми семью, но с языка почти капал яд, а на лице самое скучающее выражение. Ну почему его понесло сюда, хотя ещё не понятно, что хуже «ангелы Юрия» или эти «смельчаки».        Почему-то вспомнилось, недавно посоветованное Милой, аниме. Она тогда сказала, что они с главным героем похожи. Интересно то, что Юра признавал их похожесть не столько из-за девчачьей внешности, сколько из-за отношения к чему-либо. Герой прекрасно отбрасывал лишние мысли, когда это было необходимо. Почти без страха, с милой улыбкой шёл на противника, особо не заботясь о том, что тот старше, больше, сильнее, опытнее. Он побеждал хитростью, ловкостью, верткостью и умением видеть, понимать эмоции. Способностью быть незаметным. Все это в Юре было. Даже жажда крови была. Сейчас у него в руках сумка и ручка. Интересно, получится? Только с кем. Кто в этой недо-шайке главарь? Точно не жирный, господи, Кацуки после Детройта, по сравнению с этой тушей, был стройняшкой, его, видимо, используют, как пушечное мясо, а он, скорее всего, просто рад, что его «приняли в крутую компанию». Явно не три громилы, они — стопроцентные вышибалы. Не дрищ в бабских очках — он мозг недо-банды и, кажется, отмазывает перед учителями. Серость под два метра, никаких мыслей в глазах, стоит, словно плюнь и он упадёт. Остаётся только крайний слева. Чёрный ёжик волос, чёрная одежда — срать он хотел на форму. Мелкий пидорас не выше и не больше Плисецкого, кажется, Батаев… Вроде бы похожи, но слишком разные, такие друзьями бы не стали. Юрий улыбнулся: «Ну что ж, Нагиса, попробуем твою, спизженную у Жнеца, технику.» Раз. Сумка падает. Два. Юра делает резкий шаг в сторону Батаева. Три. Громкий хлопок у самого носа. Четыре. Подросток падает. Пять. Юра вжимает острый кончик ручки, чертя линию до самого плеча.        Никто не двигался, Плисецкий встал, Батаев ударился головой о бетонный пол. Юра поднял сумку и молча ушёл, слыша позади себя шепот: «Это что, блядь, сейчас было?», « Этот ублюдок точно псих!»        Виктор едва открыл глаза и сразу же закрыл. Успев осознать, что находится в больничной палате. — А… Э… Врач? — челюсть адски болела. — О, очнулся, а я думала фигуристы — ЗОЖ и все такое, а у тебя «вместо крови спирт течёт по венам», — молодая медсестричка над ним откровенно издавалась, — У вас весьма обширный набор травм и здесь вы на долго, скорее всего понадобится две операции, на челюсть — перелом нижней и на плечо — неполный перелом ключицы со смещением. Вас принёс ваш друг, тот, что тоже фигурист, не русский. Он же оплатил примерный счёт, сказав звонить если понадобится ещё… А все фигуристы такие богатые? Это довольно дорогая клиника… — По делу можно? — сука, как же больно. — По делу… — девушка перестала улыбаться, видимо решив, что Виктор последний чурбан. Хотя, наверное, так оно и было, — Через час готовьтесь к операции, врач все скажет. У вас документы с собой? Друг ваш, конечно, заполнил для госпитализации от вашего имени… — шепотом, — Пришлось денежку сунуть, но нужно всё-таки ваше согласие. — Хорошо, — блядь, откуда такой благородный? Сам избил, сам привёз, сам счёт оплатил. Аж бесит эта идеальность.        Юра почти счастливый вошёл в класс со звонком, что ж, математику ведёт Додик, у него списать — изи, пусть Юра и терпеть не может алгебру, но сдаст легко. Главное — удачно сесть. Вопреки распространенному мнению, списывать лучше всего на первой-второй парте первого ряда, учитель смотрит дальше, считая, что никто не рискнет списывать у него под самым носом. Но реальные «профи» в списываниях сидят именно там. Первая парта, первый вариант — идеально, для списывания из тетради соседа, с телефона — лучше, второй вариант.        Отабек сидел в ванной на полу, с градусником подмышкой, замазывая сбитые костяшки. Когда он бил Виктора, руки не пострадали, но когда он пришел домой, то разбил их об стену, считая себя величайшей мразью. Ведь лежачих не бьют, а Никифоров даже не пытался защититься. Хотя Юре тогда было хуже, намного хуже. Кстати где он? Ушёл ничего не сказав. А Биполярка где? Он взглянул на градусник — тридцать семь и девять, дерьмово, очень дерьмово. Звонок в дверь. Кого принесло? У Юры ключи есть. — Юра, это… Поля наигралась. — а? Девушка? Поля? Отабек открыл дверь, на пороге стояла маленькая, хорошенькая девочка, похожая на котика, она держала на руках блаженно мурчащую, как трактор, Биполярку. — А? Что она у тебя делала? Эммм, Поля… — Алтын взял, тихо мурчащую, кошку. — Ихих, я не Поля, я Саша. Просто Биполярка — это слишком длинно и неудобно, да и очень странно. Ладно я побежала, мне ещё к вступительным готовиться, пока! — девушка поправила очки и убежала. Бека закрыл дверь и замер. — Я, что, сейчас ревновал? Клиника.        Юра читал последнее задание, ответа в интернете на него не было, видимо, Додик сам его придумал. Оно казалось простым, но что-то все время шло не так, и он зачеркивал пример за примером. Каждые пару минут прислушиваясь к ощущениям, боясь, что пульс повысится или опять градом покатится пот или, что он снова прекратит дышать. — Эй, ты чего? — девушка сидящая рядом, коснулась его руки, — Ты так замираешь, боишься? Ты сдашь этот чертов недо-экзамен. — А… Нет. Ничего… Все хорошо, правда, просто… Скоро первый этап соревнований, а я долго болел, — ну в принципе не наврал, действительно болел. — Удачи, мы будем за тебя болеть, — сзади послышался шёпот, — Ты, конечно, высокомерный ублюдок, а то, что было в прошлый раз — вообще пиздец, но мы болеем за тебя, всё-таки давно вместе. А скоро ещё выпускной… — Да, ты же будешь на нем? — Он вообще-то через год… После ЕГЭ… — учитель делал вид, что не слышит разговоров. Многих учителей пугал этот класс, потому что они самые «буйные, невоспитанные, недисциплинированные» и прочее-прочее-прочее. На самом деле, просто этот класс был всего-то очень дружным. Даже Плисецкий, не считающий себя частью класса, презирающий его, все равно его часть. Глупый ребёнок. Евгений Вячеславович усмехнулся, сам Юра «тает» медленно, конечно, но… Евгений знал Юрия с пятого класса. Лучший юниор, мастер во всем от математики до английского, но вот в классе ведёт себя обособленно, к нему подходили, что-то спрашивали, он грубо отвечал и на этом разговор оканчивался. Он мог быть лучшим учеником, но жаль забросил учёбу…        Юра медленно шёл домой, было очень странно чувствовать себя… Нормально — никаких жутких мыслей, желаний. И сердце бьётся ровно, как у космонавта. Все было хорошо, но кое-что напрягало — отсутствие сообщений от Отабека. Обычно, когда Юра куда-нибудь уходил, не предупредив, Отабек звонил, писал до тех пор, пока Плисецкий не отвечал. Он быстро влетел на свой этаж, вбежал в квартиру, принюхался, ожидая почувствовать газ, дым — что угодно, что могло заставить Беку забыть о нем, но ничего, только увидел лениво вышедшую Биполярку. Он быстро сбросил кеды, зашёл в бекину комнату. Парень, хмурясь, покрытый потом спал, укрытый по горло. — Боже, да у тебя температура… — он подскочил, достал с полки аптечку. Перевязочный материал хранился в ванной, но лекарства, градусник и прочее в комнате.        Семь минут были, казалось, длиннее часа. — Как же так? Тридцать девять и пять… Бекушка… — он бросил взгляд на руки, сглотнул, костяшки выглядели жутко. Левая ещё более или менее обработана, на правую парень, видимо, просто налил зеленку и обмотал бинтом, — Так… Как лечил меня Дедуля? Не помню… Раздевал, обтирал спиртом, поил горячим морсом, давал «нурофен» детский… Даже сейчас… — он, сглатывая, раскрыл Алтына, постарался раздеть, с штанами он справился легко, но стянуть толстовку не представлялось возможным. — Бек, Бека… Отабек. — парень открыл глаза. — У тебя температура… Высокая очень… — А… Да… — Тридцать девять и пять — Но утром же было тридцать семь и девять… — парень кое-как сел, сдерживая дрожь, снял толстовку. — Ты — идиота кусок! Какого хрена ты ещё куда-то ходил? — Виктора бил… Чёрт! — он стиснул зубы. Он не хотел, чтобы Юра об этом знал, но в итоге сам и проболтался. — Полудурок, блядь! Буду лечить, как меня дед лечил. Жёстко, но зато действенно. Ни разу не болел дольше недели. — Хорошо, Юрочка, прости. — Иди нахуй! Долбоеб, блядь. Что мне с твоего «прости»? Здоровым ты от этого не станешь. А с Никифоровым я сам виноват, потому что дверь открыл. — Ты не виноват… Он в больнице. — Что, блядь? — Юра опустился на кровать с полотенцем в одной руке и бутылкой водки — на крайний случай, в другой, — Как так вышло, Бека? — Я вышел из себя, он смеялся над тобой, издевался… Даже прикрываться не собирался, а я… Я как с катушек слетел. Бил и бил… Врачи сказали, что у него перелом челюсти, ключицы, возможно, сломано одно-два ребра. — Бека, я… Я вылечу тебя, но потом уйду… Перееду к Лилии. Я не хочу тебя видеть, ты ничем не лучше его. Виктор не умеет защищаться, он не в состоянии даже поставить блок. Я не знаю, с чем это связано. Разве это было не видно? Нахуй правило: «слабого не бьют»?! Бека, я понимаю… Ты делал это ради меня, но… Прости, — он намочил полотенце водкой. Медленно, почти ласково обвел его лицо, виски, шею, подмышки. Алтын молчал, закрыв глаза, он понимал, что Юра прав. Ему было почти физически больно, но начать оправдываться — значит, сделать лишь хуже, если вообще не сломать ту тонкую грань между нормой и безумием. Единственное, что хоть немного радовало. Юра сейчас в интерфазе, значит он не сделает ничего с собой. А на него — Отабека, плевать, он сам виноват. Он прекрасно знал, что для Юры является подлостью — ударить беззащитного, знал Юрины «законы чести». То, что Алтын отвез Виктора в больницу и заплатил — это не благородство, а долг и деньги. Он действительно не лучше Никифорова, вызвавшего скорую. Отабек уснул, чувствуя, как Юра бережно обтирает его, укрывает влажной, холодной простыней.        Юра глотал слёзы, смотря, как Отабек лежит, раскинувшись на кровати. Ему было плохо. Впервые бесило, что нет приступа. Во время них все казалось таким простым. Раз и все. Нет никаких проблем, лишь холодное тело. Мозг в такие моменты просто выбрасывал всех, кто мог страдать, убей он себя. Всех, кроме Отабека. А теперь он сам поступил, как Виктор.        Полотенце сменялось полотенцем. Юра почти не спал этой ночью, просыпаясь каждые два часа, меряя температуру, один раз разбудил, чтобы дать жаропонижающую эмульсию, ну и что, что она для детей? За неимением лучшего. И снова, снова, снова вытирал слезы, скользя взглядом по сбитым костяшкам.        Так прошло четыре дня. Юра прекрасно справлялся с ролью умелой, заботливой медсестры. Только часто плакал. Ему было больно, безумно хотелось прикоснуться, смочить собственной слюной пересохшие губы Алтына, но он сдерживался. Нельзя. Несмотря ни на что, нельзя избивать беззащитного человека, какой бы сукой он не был. Когда температура понизилась до тридцати семи, когда Отабек сам смог ходить, готовить морсы и больше не нуждался в заботе, Юра дождался ночи. Тихо собрал вещи, а перед самым уходом зашёл в Бекину комнату, не сдерживая слёзы, даже не вытирая их, поставил сумку у входа, на носочках подошёл к кровати. Наклонился, долго рассматривал каждую ресничку, шрамик на губе, тёмные венки на веках. Коснулся губами губ, лизнул. Если бы парень ответил, то Юра бросил бы все, отбросил мораль и принципы, и остался, но Отабек спал крепко. Слезинка капнула Алтыну на щеку, но и этого он не почувствовал. — Прощай, Бека, я тебя люблю… — дверь бесшумно закрылась, за ней ещё одна. Юра ушёл.