Видели ночь...

       Ночь Юра провёл в больнице, следующий день тоже. Он сразу отказался от длительной госпитализации, хотя и понимал, что это могло бы ему помочь. Он не хотел идти в дурку, но понимал, что дальше так жить просто нельзя, его приступы стали сильнее, он начинал забывать, что происходило в том или ином эпизоде. Возможно, из-за того, что Юра был в интерфазе, его не стали класть насильно. Если человек сам пришёл к специалисту, тем более к такому, в какой-то степени деликатному, особенно, если обращается подросток, значит он может здраво оценить ситуацию и понимает необходимость хоть какого-то лечения.        Юра уже не боялся спать. Спокойно отдал вещи, сел на кровать, с интересом рассматривая маленького, лет восьми мальчика, сидящего боком на соседней кровати. Этот мальчик очень напоминал подростку его самого, светлые, почти белые волосы, серьёзный взгляд, жёстко поджатые, бледные губы. — Привет, — мальчик поздоровался, даже не повернувшись, — Ты тоже тут до завтра? — в его голосе слышалась какая-то непонятная для Юрия обида. — Привет, я…не знаю. Как врач скажет, хотелось бы… У меня скоро соревнования… — он лег, положив руки под голову, смотря в потолок. — Тут страшно ночью, а тебя я видел по телевизору, — мальчик все так же сидел к нему боком. Плисецкому казалось, что на той половине лица, что-то очень важное, — Ты красивый, хотел бы я быть как ты. — Я знаю, как тут ночью. Я здесь уже был… Поверь, не стоит быть как я… Это страшно, часто больно, почти всегда скрытое от других уродство, — мальчик повернулся, у Юры перехватило дыхание.        Ребёнок был слеп на один глаз, не просто слеп, на всю левую сторону и даже на переносице и тонкой полоской на здоровом веке, был страшный, зарубцевавшийся, до бесконечности уродливый, на детском личике, шрам. Здоровый глаз был ярко-синим, даже ультрамариновым, прищуренным. — Настолько уродливо? — по его щекам катились слёзы. Юра встал с кровати, подошёл к мальчику, сев на кровать, прижал его к себе, успокаивая, как успокаивал его Отабек. В груди закололо, а на глазах навернулись слёзы. Юра не знал, чем они вызваны, несчастным мальчиком или тем, что он сам разорвал отношения с едва ли не самым близким человеком. — Кто посмел это с тобой сделать, маленький? — подросток действительно не понимал, каким нужно быть чудовищем, чтобы так изуродовать подобного ангела. Ему казалось, что он чувствует боль мальчика, словно она вместе со слезами, впитывающимися в бессовестно украденную футболку Беки, впитывается в душу. — Отчим… — мальчик сжал ткань футболки в кулачках, покрытых ожогами, словно кто-то тушил об него сигареты, хотя возможно так и было. С момента получения шрамов с ним даже не разговаривали, если на то не было особой нужды. Он вызывал у людей отвращение. Что может быть хуже для человека, чем избегание его окружающими? А для ребёнка, которому априори необходимы любовь и внимание? — Он меня бутылкой разбитой ударил, мама хотела защитить, но… — он крепче прижался к Юре, которому было непривычно кого-то утешать, поддерживать. Казалось, что именно этот мальчик… Был Юриной душой… До того, как его забрал дедушка, Юра жил в детском доме, всего три месяца, но этого хватило на всю жизнь. Мальчику сожгли волосы, старшие дети тушили о его ноги сигареты, но Юра молчал, думая, что когда-нибудь «они все сдохнут в мучениях, как суки под забором, а он будет лучшим фигуристом, ведь дедушка обещал забрать его». Юра слишком хорошо запомнил то время, когда ему пришлось защищаться, хотя — какое защищаться? Что может маленький мальчик против взрослых, почти сформированных, выращенных на прекрасном «питании» из злобы, оплеух, матов и вечного недовольства окружающих? Юра для них был козлом отпущения, которой был виноват в том, что у него были родители и есть дедушка, бегающий по инстанциям, — Он ударил её и… Она упала. Было очень много крови. Очень, — он весь напрягся и словно не своим голосом произнёс-прошипел, — Скажешь хоть слово и отправишься вслед за своей матерью-потаскухой!       Данил сидел в шкафу под кухонной раковиной, пока отчим ходил по дому, матерился и искал его. В ручках он сжимал мамин телефон. Она говорила, что Костя плохой, но если они уйдут, то их убьют. Она сказала, что если с ней что-нибудь случится, позвонить А.Е. кто такой А. Е. Данил не знал, но едва раздался звук падения, мальчик нажал на иконку вызова и шепотом проговорил. — Мне страшно. Много-много крови. Больно, — от пережитого стресса и боли мальчик потерял сознание. Он не слышал, как выбили дверь, как унесли мать и отца, не чувствовал, как его чудом нашли. Дверь шкафчика приоткрылась и только так его заметили. В больнице у него случился срыв и едва шрамы зарубцевались, он был переведён в психотерапию. — Мальчик мой… Я тебе обещаю, что все будет хорошо, — какая банальная фраза. — Не будет, меня отправят в детдом. Меня никто не возьмёт. Я ведь теперь… — снова чужой визгливый голос, — Урод. Урод. Урод. Фу, не подходи ко мне, не хочу заразиться уродством! — господи, мальчик натерпелся… В больнице наверное… — Скажи, ты мне веришь? — Нет. — И правильно, я сам себе не верю. Психам верить нельзя, — Юра гладил тихо всхлипывающего Данила по голове. — Ты вроде нормальный, — мальчик оторвался от его груди, взглянул подростку в глаза. Юра мог бы смутиться, даже испугаться, но то как на него смотрели. Ультрамариновый и мутно-желтовато-серый глаз переворачивали душу. Вовсе не вызывало неприятия, наоборот было притягательным. Но что было бы, как бы Юра отреагировал на Данила, встреть его на улице? Будь Юра здоровым, с целыми ногами, без понимания, без нынешнего опыта. Он бы, скорее всего, отвел взгляд, мальчишка показался бы ему страшным. Он бы даже не стал думать о том, что Данил-то не виноват, что он несчастен. Плисецкому стало тяжело и почти унизительно от того, что он вспомнил, каким был всего год назад. Смеялся над проигравшим Кацуки, самостоятельно короновал себя, присвоил статус гения и принца. Считал, что все, что не идеально, не нравится лично ему, уродливо и неправильно, не может нравится хоть кому-то. Он не понимал как «можно было влюбиться в такую свинью». Не смотря на своё недолгое детдомовское прошлое, жизнь в комнатушке три на три метра, смеялся над бездомными, порой даже над людьми калеками, просящих копейки; отворачивался, высокомерно поднимал подбородок, как бы случайно ронял сотенную-пятисотенную купюру. «Эгоистичный, злой ребёнок, не знающий жизни» — говорили между собой технички, охранники Юбилейного, когда Плисецкий, показав фак, шёл в грязных ботинках, намеренно топая, по еле вымытым семидесятилетней старушкой, полам. Пусть они не знали, как он жил, что он терпел, но его это не оправдывало. Сейчас Юра чувствовал себя так, словно его засыпало камнями, словно он весь покрыт огромными гематомами, каждая словно подписана: «это за соседку», «это за Юри»… — Нет… Прости, я не знаю как тебя зовут… Я на самом деле, действительно псих, — мальчик испуганно раскрыл глаза, от чего стало заметно, что белок слепого глаза воспален, а сосуды полопались, наверное, они когда-нибудь заживут, — Не бойся, я мучаю только себя… — Зачем? — а Юра сам не знал зачем, так получилось… — Я… Не помню… — Тебе страшно? — Юра задумался. Страшно ли осознавать, что ты не здоров? Не очень. Страшно ли за последствия? Да. — Жутко, когда ты не контролируешь себя. Мозг орет: «Не делай этого!», а ты не можешь остановиться. Или, когда ты даже не думаешь, а потом осознаешь, что сделал.        Второй раз засыпать было не страшно. Данила куда-то увели и Юра остался один в палате. Он спокойно дышал, закрыв глаза, и спустя минут десять провалился в сон. Привычный черно-белый сюжетный сон про катания, сменился кошмаром. Он стоял на мосту, вроде бы это был тот же самый разводной мост, который он видел сотни раз, но этот мост становился все уже. Он все уменьшался и уменьшался, пока от него не осталось тоненькая ниточка, порвавшаяся через мгновение. Юра искал за что зацепиться, истерически размахивая руками, падая спиной вниз, в последний момент он заметил Отабека, тот стоял на чем-то твёрдом. — Бека! — парень бросился к подростку, схватил за руку, но вдруг стал изменяться. Белели, отрастали волосы, менялся разрез глаз, черты лица. И вот, Юрия уже держит за руку, пошло улыбающийся, Виктор, второй рукой поглаживая нечеловеческих размеров член. Юра метался по кровати, сминая белую постель, сжимая простыни в судорожно трясущихся кулачках. По щекам текли слёзы, он широко открывал рот, словно крича, но из горла шло лишь тихое шипение — хрип. Подросток выдернул руку, смерть казалась предпочтительнее, чем прикосновения Виктора. Он падал, зная, что там, — снизу, не вода. Там было огромное, кривое, словно лёд на море, зеркало, в котором отображались моменты его жизни, даже те, помнить которые он не мог. Мать кормит его грудью, пока отец успокаивает, напуганную пьяными соседями, сестру, дедушка готовит, что-то резко пахнущее. Юра стоит на кладбище. Плачущая мать бросает горсть земли и сует в маленькую ладошку землю. Юра брезгливо отряхивает руку и плачет. Мама отвела его на единственный крытый каток, мальчик, ни разу не стоявший на коньках, с наслаждением рассекает холодное полотно. Его заметил лучший тренер их крошечного городка — Юре пять лет. Они с дедушкой стоят у могилы матери, Юра уже понимает: мама не ушла на звёздочку, мамы больше нет и она его не видит. Пятнадцатилетняя сестра убегает из дома, поцеловав его на прощание. Органы опеки приходят к ним домой. В тесную коммунальную комнатенку, в которой когда-то они жили впятером, теперь вдвоём. Юра смотрит на злых подростков, его хватают за руки и ноги, стягиваются одежду, оставляя трусики, которые вообще-то были для девочки, но выбирать не приходилось. Мальчик бьётся, удерживаемый тремя ржущими ублюдками, четвёртый тушит о его бедро сигарету, заливаясь смехом, когда Юра стискивает зубы — лишь бы не заплакать, не показать слабость. Плисецкий ударяется о стекло, моментально разлетевшееся на миллионы осколков, прорезавших тонкую кожицу, проткнувших насквозь тощее тело. Юра мёртв, но чувствует, как ледяная вода шевелит осколки и видит, как его кровь окрашивает багрянцем воду.        Юра открыл глаза, чувствуя, как прилипают влажные простыни к покрытому потом, телу. Спутанные мокрые волосы закрывают лицо. Плисецкий пытается отдышаться. Пульс отдается в ушах, но он почти нормальный, не шкалит, не заставляет судорожно вдыхать, задыхаться. Юре холодно и душно одновременно, он хочет пить, но для этого придётся выйти из палаты и пройти около пяти метров до поста, там стоит чайник, привязанный полоской клеенки, а рядом пластиковый стакан, на котором лаком написано: «П. О». Но в коридоре страшно. Там гудят лампы, надгробиями стоят инвалидные кресла. Из туалетов и процедурных, сквозь щели льется фиолетовый кварцевый свет.       Отабек проснулся, когда за окном поднималось зарево. Юры не было, парень долго прислушивался к звенящей тишине, поднялся с кровати, шатаясь дошёл до кухни, оперевшись о гарнитур, закрыв глаза, отгоняя тени сна с Юрой и Виктором в главных ролях, попытался вспомнить, где Плисецкий прячет сигареты. Ему было настолько дерьмово, что хотелось, чтобы его тоже избили, как он Никифорова, он бы тоже не защищался. — Прости меня, Юрочка, но я тебя обязательно верну, даже если придётся тебя связать и увезти на машине Лилии, вскрыв панель и соединив провода. Мне не могло это присниться, я слышал твои слова: «Я люблю тебя, Бека, прощай», но я не попрощался. — он вытащил сигарету, покрутил в пальцах, тонкая, дамская, ментоловая. Лопнул капсулу, зажег, немного втянул, сразу же вдохнул, почувствовал горечь и, как немного кружится голова. Ещё раз затянулся, — Юр, я тебя верну, во что бы то ни стало, потому что понял одно: не только ты сходишь с ума, я ничем не лучше. Но тебе, чтобы вернуться необходимо просто вспомнить, а мне… Знаешь, мне придётся всё-таки отвести тебя в больницу, так жить больше нельзя. Тебя ещё можно вылечить… — он затушил сигарету о кружку со сколотой ручкой, служившей Юре пепельницей, вздохнул, доставая и закуривая вторую, — Забавно… Это ведь я по-настоящему не могу без тебя, а ты… Ты снова, как феникс восстанешь из пепла, — он усмехнулся, — Разговариваю сам с собой… Даже Биполярки нет… Значит, сам не вернешься. Я вроде живу с тобой, вроде ты мне даже доверяешь, но я знаю о тебе не намного больше твоих фанаток, как ты жил, как начал кататься, что вызвало болезнь… Но я до безумия тебя люблю. С твоим скрытым прошлым, трудным настоящим и блистательным будущим. Жаль, что я разочаровал тебя. Я когда-то слышал, что сильнее всего нас раздражают в других те недостатки, которые есть в нас самих… Но все равно… Я хотел бы увидеть не те недостатки, которые не возможно скрыть, а все, чтобы ты окончательно доверился мне… — он бросил в кружку недокуренную сигарету, подходя к окну, на котором висели кремовые, немного тяжёлые для кухни, шторы. Вспомнил, как они тушили, как потом он первый раз поцеловал Плисецкого. Вспомнился момент, когда они сидели на крыше, когда он беспочвенно ревновал его ко всем, — Юр, нам нельзя расставаться. У нас ещё нет ни одного действительно хорошего воспоминания.