Видели ночь...

       Шесть лекарств. Шесть. Минимум два месяца травиться таблетками, ради шанса жить почти нормальной жизнью. Это как, продать душу и тело дьяволу, ради победы на гран-при. Пусть жрать таблетки горстями, зато снижение риска припадков, а может даже и прекращение. Лекарства, взаимодействуя друг с другом, могут, как вылечить его, так и «добить» — довести до вечного «поселения» в больнице или даже до смерти. Ближайшую неделю они будут определять необходимую дозу препаратов. Меньше всего он будет пить «антидепрессанты», иначе — «возрастет риск мании»; пить их придется в сочетании с «нормотимиками». Что это такое — Юра не знал. Он просто отвечал на вопросы, безропотно давал палец, даже два, руку, для анализа крови, хотя и не понимал, как кровь связана с его психикой. Ложился на кушетку, вздрагивал и морщился, когда медсестра мочила грудь, руки и ноги из пульверизатора, когда цепляла присоски и прищепки. А потом, закрыв глаза, слушал, как по кабинету разносится стук его сердца. Оно билось часто, но всегда ровно, тахикардия.        Диагноз ставили сразу три врача, они его обследовали, спорили о состоянии, переносимости препаратов. Юра не понимал и половины из произнесенных ими слов, поэтому просто молча все выполнял, стараясь выглядеть, как можно более расслабленно, только один раз он почти взмолился. — Я буду делать все, что вы скажете, жрать таблетки пачками, подставлять жопу под уколы, приходить сюда ночевать, только, пожалуйста, мне нельзя оставаться в больнице. У меня через месяц соревнования, — он старался говорить максимально спокойно, убедительно и неистерично, — На меня надеется тренер. — Соревнования для вас важнее здоровья? — Соревнования мирового уровня, на которых я представляю страну — да, — Юра даже не думал, только поджал тонкие, искусанные, обветренные губы. — И вас не остановит даже запрет, потому что три месяца назад вы прошли диспансер и в карточке допуска указано: «здоров»? — Юрий не ответил. — Сейчас ты не нуждаешься в стационарном лечении, тебе достаточно приходить сюда раз в месяц, чтобы мы следили за твоим здоровьем, — уже знакомый, лысый с пышными бровями, врач легко перешел на «ты».        Отабек метался по городу, заходил в каждый отель, гостиницу, звонил по номерам съемных квартир, спрашивал в регистратурах больниц, даже в отделениях полиции. Он звонил Лилии, та, оказывается, даже не знала, что подросток собирался сегодня к ней. Не знал ни Яков, ни Мила, никто. Алтын ехал быстро, но аккуратно, обгоняя только там, где это было позволено. Юра не любит, когда он «лихачит в черте города», да и лишние проблемы в виде «писем счастья» были не нужны, Отабека в принципе они вообще не волновали, но Юра громко матерился, доставая из ящика очередное извещение.        Он «собрал» все светофоры, каждая секунда казалась адом. Словно зеленый нарочно не зажигался, натягивая нервы, как струну. Четыре… Три… Два… Один… Три машины впереди, водители которых, казалось, специально медлят, ме-едленно отпуская педаль тормоза, едва касаясь педали газа, будто ученики на экзамене в автошколе. Аллилуйя! Отабек убрал ноги с земли, выехал на перекресток по главной. Осталось единственное место, где Юра мог быть, другой вопрос, как он там оказался, вряд ли по собственной воле.        Шлем заглушал большинство звуков, может быть, услышь Бека звук мотора машины, он бы успел увернуться или проскочить, но. Дыхание выбило, тело прошибло болью, вдохнуть не представлялось возможным. Он был в прямом смысле выбит с мотоцикла, упал на спину, едва не попав под «Мазду», которая успела свернуть, пожертвовав половиной бампера, снеся «хонду». Мотоцикл был похож на груду металла и пластика, кое-как соединенных между собой. Белая «тойота», сбившая Алтына, стояла со смятым бампером и открывшимся капотом. Дамочка-водитель, вцепившись в руль, судорожно поворачивала ключи, пытаясь завести машину и уехать.        Отабек лежал, не в силах пошевелиться, едва дыша, справляясь с болью. Он не чувствовал ни рук, ни ног, только боль и вкус крови. Ребра, казалось, вдавлены внутрь. Кровь из носа тонкими струйками затекала в уши, мочила жесткие, сальные, не мытые, с начала болезни, волосы. Голова кружилась и свет, проходящий сквозь мутный исцарапанный визер, лишь доставлял новую боль. В глотке поселился страх смерти, на грудь, словно положили кирпич и каждые несколько секунд добавляли новый, он не мог вдохнуть, оставалось только закрыть глаза. «Юра, Прости.»        Автобус, на котором Юра ехал до Юбилейного, двигался до бесконечности медленно, даже в салоне раздражали и оглушали звуки клаксонов, вместо положенных трех полос их было четыре и пару раз за десять минут, кто-нибудь газовал по обочине. Юрий терпеть не мог час пик, а тут еще и жарко. Если открыть окно будет немного пыльно, но хотя бы будет воздух, но видимо, только Юра предпочел бы пыльный ветерок горячему, застоенному смраду. Рядом с ним у окна шептались девушки. — Авария? Уверена? — Да, я когда на работу ехала, баба мотоциклиста сбила, там еще четыре машины помяты, — девушка поморщилась, а у Юры в животе медленно закручивался узел и к спине прилипала футболка, взятая у Беки. — А мотоциклист? — Ой, там столько крови было… Когда скоряки шлем сняли, я мельком увидела. Парень не русский, но красивы-ый, жалко его… Руки под косухой не видно, ноги тоже джинсы скрыли, но лицо все в крови, жуть, — Юра почувствовал, как подкашиваются ноги. Этого не может быть… Да мало ли красивых, не русских на байках… Дорогущих байках. — Я вродь его по телику видела… Спортсмен, фигурист, кажется, — сердце ухнуло, дыхание перехватило и словно в уши напихали ваты, а в грудь вшили колбу с жидким азотом и эта колба треснула, замораживая внутренности. А ведь, если Отабек умер, то последние слова, которые он слышал от Юры: «Я не хочу тебя видеть». — Не увижу… Не хотел… Не увижу, — он стоял вцепившись побелевшими пальцами в поручень. В груди болело, словно желудочки сердца лопаются. Снова от напряжения болели плечи и трескались ключицы, даже при желании, даже вспомнив Беку, он бы уже не успокоился, потому что Бека умер из-за него. Плисецкий коротко, часто дышал, понимая, что снова не хватает кислорода и, что сейчас он упадет, в этом душном, пропахшем потом, духами и чьим-то перегаром автобусе, этого даже не заметят, не помогут и скоро сердце разорвется от того, что не успевает перекачивать кровь. Капля пота скатилась по виску, почти сразу же другая по лбу, задержалась на кончике носа, упала. Юра застыл на вздохе, казалось, глотка сжалась до размера макового зернышка, изредка позволяя вдохнуть, но не позволяя выдохнуть. Подростка трясло, вены на напряженных руках вздулись и, словно бы, поступи еще хоть капля крови они лопнут. Юра уже не слышал возмущенный крик женщины с ребенком: «Что ты тут вцепился, наркоман! Руки-то прикрой и отойди!». Юра не ответил и она, отцепив его пальцы, дернула за руку: « Фу, нахуй ты вообще живешь?!» Юра упал.        Мир действительно тесен. Женщина в бежевом пальто сидела на одиночном сидении у окна. Она вздрогнула, когда тучная дама сзади закричала: «Сдох! Сдох! Выродок!». Обернувшись, она почему-то не удивилась увидев на грязном, чем-то залитом полу хрупкого, похожего на девочку мальчика со светлыми волосами и посиневшими уголками губ. — Юрий! — она порывисто встала, села прямо на колени, положила руку на грудь, а второй обхватила горло, прямо у подбородка. Перевернула на бок, ударила по щеке, с четвертым звонким хлопком, Юра судорожно вздохнул, ресницы задрожали и он слабо задышал. Откуда-то спереди прибежала кондуктор — совсем молоденькая девушка с короткой стрижкой, чуть-чуть пухловата. Из-за того, что губы были приоткрыты казалось, что у нее брезгливая гримаса. Она скользнула взглядом по едва дышащему подростку. — Та наркоман он, вон вены какие! — полная женщина дернула ногой, словно едва сдерживалась, чтобы не пнуть мальчика. — А почему автобус-та не едет? Мы с Валерочкой в поликлинику опаздываем! В нашей-та такие врачи мерзкие, я им говорю, у Валерочки нормальный детский жирок, а они ожирение… — кажется мать увидела в кондукторе сторонницу. — Женщина, замолчите! Здесь есть врач? Подайте аптечку из-под моего сидения, — девушка нахмурилась, поджала губы, и брезгливое выражение исчезло. Юра задрожал, пытаясь встать, но потом безвольно упал, часто дыша, постепенно успокаиваясь пока вдруг снова не расслабился и не перестал дышать. Пшеничные волосы впитывали грязь, слипаясь в серые, мокрые патлы. От ударов по щекам не появлялось румянца. Юра не дышал уже больше минуты, не помогал даже нашатырь, который, забыв, что могут сжечь слизистую, поднесли к самому носу. Черная футболка становилась мокрой, грязь впитывалась в нее. Кондуктор второй раз намочила ватку, поднесла к самому носу. Юрий закашлялся и хрипло задышал, наверное, каждый в этом автобусе выдохнул с облегчением, но напряжение никуда не ушло, у Плисецкого пошла носом кровь. — Больно… Нос… Горло… — обожгли все-таки, но лучше уж так.        Привезенный и прооперированный Отабек лежал в палате интенсивной терапии, врачи говорили: «Здоровый, как бык! Сердце крепкое, такой не умрет, еще и на льду через год увидим». Его руку, ногу, пять ребер буквально собрали из осколков, скрепив между собой почти килограммом железа, кто знает сколько придется платить по выздоровлению.        Его перевели в общую — двойную палату, почти сразу, всего через сутки. Перед этим повторно прооперировав, собрав кости. — Целая палата фигуристов, пхах, — врач серьезно взглянул на медбрата. Перевязанный мужчина на соседней кровати поднял глаза. Врач посмотрел на него. — Пить не давать, пока не очнется окончательно, он будет просыпаться на несколько минут и снова засыпать. Если совсем не может, промокните губы мокрой ваткой, — что платная больница, что бесплатная — атмосфера та же. — Мда… Выносливый парень… Может, еще будете вместе кататься… Мда… — и ушел.        Виктор не понимал о чем говорил врач, пока, озираясь на дверь, не встал и не увидел лицо пациента. — Бог мой… — Никифоров был в какой-то мере, благодарен Алтыну, что тот буквально вколотил ему мозги. Виктор был идиотом, старым, немного озабоченным идиотом и его взгляды на жизнь были действительно специфичны. Он надеялся, что хотя бы у Отабека с Юрой все хорошо, но нет. — Что с тобой случилось?.. — конечно, никто не ответил. Алтын лежал ровно на твердой каталке — кровать отодвинута. Он раскрыт по бедра и видно туго перебинтованные ребра, загипсованную по плечо руку, судя по тому как лежит ткань, нога загипсована по колено. Весь живот — сплошная гематома, из-под бинта видно немного зеленки, левая рука — синяк, а лицо чистое без единой царапинки. — Даже представить страшно, что произошло с тобой и, что теперь с Юрой, — он взял телефон. — Не думаю, Юрий, что ты знаешь, где твой казах, иначе бы уже давно был здесь и держал бы его за целую руку… Рыдал бы, посылал меня нахуй…        Юра лежал дома на кровати Отабека, вдыхая так глубоко как только мог, чтобы не расплакаться. Плисецкий обнимал толстовку казаха, а беременная Биполярка лежала на груди. Говорят, кошки чувствуют, когда человеку плохо, но… Как вылечить то, в существовании чего подросток сомневался. Как вылечить душу от того чувства вины, которое заполнило ее до самых краев? Он то проваливался в короткий тревожный сон, то вдруг резко открывал глаза, сжимая до побелевших костяшек толстовку, прижимая ее к лицу. Умер. Умер. Умер. А он перед смертью сказал, что не хочет видеть. Солгал… Солгал… — Как же я хочу тебя увидеть… Бека, ты не слышал… Не слышал и не услышишь, но я блядски тебя люблю, — мальчик заплакал, вытирая слезы кофтой. Пришедшее сообщение заставило его застыть, ощутить холодную испарину, новый номер знал только Отабек и… Виктор. Стук сердца раздавался по всему телу, пульсировал в кончиках пальцев. — Нет, — длинное сообщение от Виктора. Алтын переломанный, загипсованный, весь фиолетовый от синяков в больнице. Мы с ним в одной палате, его только привезли, еще от наркоза не отошел. Больница по адресу улица N, дом N, корпус 2, отделение травматологии 413 палата — Живой…