Видели ночь...

       Юра, дрожа, одевался, пытался попасть трясущимися руками в рукава худи. Жив. Жив. Жив. Нащупывал негнущимися пальцами жесткие шнурки берц, дышал глубоко, рискуя упасть от гипервентиляции. Он остановился всего на пару секунд, чтобы успокоиться. Прописанные ему препараты он принимать не мог, потому что их не поставляют в аптеки, пришлось заказывать, а теперь ждать месяц и постараться не свихнуться. До гран-при двадцать восемь дней. Хотелось лечь на пол и долго кричать в потолок, игнорируя текущие по щекам слезы, щеря зубы в истеричной улыбке, хотелось бить стены и курить одну за одной, затягиваясь до кашля, до горечи в носу. Юра взялся за дверную ручку, крепко сжал рукой, со следами зубов на покрасневших костяшках, он засипел, оседая. Те эмоции, которые вызвали приступ, когда он думал, что Отабек мертв, теперь переполняли его, мешая. Он сжал зубы до боли в челюсти, шея напряглась и на ней проступили связки и сухожилия. Юрий дрожал, прислонившись лбом к двери, царапая ее короткими, обгрызанными ногтями, сжимая кулак, бил по ней. Откинулся назад, вцепившись белыми, со вздувшимися темно-синими, немного зеленоватыми венами, кистями рук. Это казалось таким неправильным, кровь красная и вены должны быть красными. Юрий сел на колени, оттягивая волосы вниз, не чувствуя боли, раз за разом сжимая кулаки. Он резко опустил руки, ударив ими о пол, принялся расчесывать запястья, не смотря на остающиеся, ярко-розовые полосы, полумесяцы, вдавливая ногти так сильно, чтобы они сдирали кожу, чтобы щипало, чесалось и напоминало, что Отабек в больнице из-за него. Если бы он не ушел. Бека бы не написал: «Я найду тебя.» и не поехал бы. Он бы не попал в аварию. Сжавшись до боли в позвоночнике, Юрий царапал руки, на которых понемногу проступала сукровица.        Человек — биосоциальное существо и без общения он не выживет. Отабек старательно игнорировал любые попытки Виктора с ним заговорить. Получалось неплохо. — Ты, что все еще ненавидишь меня? — какой же он упорный в своем желании докопаться. — А должен боготворить? Я тебе, кажется, челюсть сломал, тебе говорить норм? — думал заткнется? Алтын, ты наивен, аки дитя. — Не должен, а с челюстью все более или менее в норме, не идеально, конечно, но жить можно, даже жевать могу, — Отабек вздохнул: «А вот и «кара небесная», а я даже пошевелиться по-человечески не могу… Спросить, что-ли, на обходе, насколько я целый? — Слушай, заткнись, блядь! Не беси, — Алтын еще не до конца понимал, зачем Юрий частенько использует это слово, но судя по тишине, нужного эффекта он добился. Теперь можно поспать.        Виктор лежал на кровати, баюкая ноющее плечо, ключицу, и думал: «Ты все еще ненавидишь меня?» — самый идиотский вопрос, который я мог задать казаху, после того, как обидел фею. И вообще, что с Юрием не так? Сначала рыдал, разрисовал ноги и пол маркером, потом орал, швыряясь в меня посудой и книгами, потом самозабвенно и с наслаждением трахался, потом снова рыдал и грохнулся в обморок. Шикарно, каждый день, пока лежу в больнице думаю только о том, что от меня скрывают Алтын, Бабичева, Плисецкий и эта парочка престарелых садистов. Юри… Его телефон включался вчера всего на пару минут, а я вместо того, чтобы извиняться, написал, что лежу в больнице… ». Он покрутил оба кольца на пальце: «Талисманы, всего лишь талисманы… Вряд ли меня выпишут до гран-при… На первом этапе они с Плисецким в разных странах. Юрий во Франции, Юри в Канаде. Что должно случиться, чтобы Юри ко мне вернулся? Даже если проиграет, что вряд ли, все-таки я вселил в него веру в себя… Он не вернется. Не ко мне. Больно? Наверное… Хотя можно скинуть на межреберную невралгию. Не может болеть то, чего нет, Юри верил, что есть Бог, верил, что все окружающее имеет душу, синто — вера в одухотворенность деревьев, камней, ветра, льда.        Робкий стук и противоречиво резко открывшаяся дверь с мутным стеклом, не позволяющим рассмотреть посетителя прежде, чем тот войдет. Виктор захлебнулся вздохом, на глаза накатили слезы, а в животе, казалось, были острые лезвия, до того, как дверь открылась силуэт был один, но на пороге стояли двое. Юри и Мила, девушка смотрела на него как на дерьмо, хотя оно так и было. Никогда до этого Виктор не жалел, что может затащить в кровать любого и любую, не жалел, что лишал девственности молоденьких мальчиков, развлекаясь с ними и теша своих демонов фетишами. Он никогда не был жесток, а мальчики после того, как надоели, получали немаленькую сумму. — Здравствуй, Виктор, — и это его Юри? Холодный голос, пустой… Высокомерный? Как он мог не заметить эту сторону? Он ведь разгадал Юри… Теплый, уютный, но сексуальный, дерзкий — актив. Кивок — приветствие, нет, говорить он не станет, челюсть перевязана, пусть думает, что не может. — Не можешь? Нет, не хочешь, — Мила… Всегда видит насквозь. Отвернулся, не хочу, ты права. — Неужели стыдно? — перед кем? Перед тобой? Нет, перед Юри — бросился бы в ноги, целовал бы измученные стопы с деформированными косточками и шрамами от мозолей — памятью о их первом гран-при. — Мне не интересно смотреть на твое якобы равнодушное лицо, я здесь потому что Мила сказала, что у вас принято навещать больных, — на голову. — Даже если ты не хочешь их видеть, — ложь. Юри Кацуки, ты не умеешь лгать. Этому я тебя, слава твоим Богам, не научил. Когда ты врешь, то скрещиваешь пальцы на левой руке и щуришь глаза, они слезятся, это видно даже под стеклами очков, которые у тебя уже год как ноль диоптрий, ты их носишь, чтобы никто не видел твой эрос. — Ложь, — не сдержался. Отвернулся, глянул на кровать Отабека, тот смотрел на него спокойно, беспристрастно — разбирайся сам, я тут лишний. — Ты не можешь этого знать, — милый Юри, я знаю тебя, как облупленного. Тишина. Движение. Ресницы задрожали, руки моментально стали мокрыми, а рот наполнил привкус крови и йода, безумно хотелось, чтобы в глазах помутнело, стало темно, хотелось провалиться ниже кровати, ниже больницы, в самый ад, хотя, может, он уже в аду. Его Юри не мог так поступить. Он не вдыхал уже почти минуту или больше? Подбородок напрягся, стали видны незаметные обычно мимические морщинки, глубокие, как бы Виктор не пытался их скрывать, носогубные морщины, блестящие от тонкого недельного не то пуха, не то мягкой щетины, он не мог бриться, и выступившего пота щеки почти дрожали. Он пожалел, что не может просто отрубиться. Юри, его милый Юри, глубоко, страстно, как когда-то давно (?) его самого, целовал Милу, прижав к себе, явно шокированную, но быстро расслабляющуюся девушку, которая уже перебирала мягкие, относительно длинные пряди, прикрыв глаза и отвечала на поцелуй со всем жаром. Глаза бегали по стенам, потолку, широко раскрытые с дрожащими ресницами, с которых срывались хрустальные брызги, Виктор зажмурил глаза. Остановите это, молю. Я все понял, я дно, я ублюдок, прекратите… Но никто и не думал прекращать. — Выйдите, пожалуйста, вы мне мешаете, — Отабек? Не терпящим возражений голосом… Но… Он ведь весьма близок с Милой, почему даже не посмотрел в ее сторону, сказав это? — А, да, уже ухо… Бека? — так она не знала… — Да, Мил… Я спать хочу, давай ты потом придешь?        Виктор лежал без единой мысли, он почувствовал себя так, как, возможно, совсем недавно чувствовал себя Юри, он понимал, что ведет себя, как девочка-подросток, которую бросил парень, что он — взрослый, сексуально удовлетворенный, красивый мужчина, ему непозволительно так себя вести, непозволительно чувствовать, как намокает повязка, запрещено показывать слабость, сожаление. Он — ледяной король, влюбившийся, но не переставший использовать людей, словно они бессловесные куклы, созданные для удовлетворения его желаний. — Ты сам виноват, Виктор, — Отабек сжимал в здоровом кулаке простынь, говорил стиснув зубы. — Ты первый его предал и поплатился за это. Разочаровал единственного человека, который любил тебя просто потому, что ты есть, не за популярность, деньги или красоту, а потому, что увидел в тебе простого человека — Витю, просто Витю, без громкой фамилии, без медалей, без титула Короля Русского Фигурного Катания. Но тебе этого показалось мало и ты решил, что для счастья не хватает Ледяного Принца в постели.        Юрий глубоко дышал, стоя перед дверями травматологического отделения, мимо него ходили туда — обратно люди, смотрели на него без гипса и бинтов, возможно, думали, что у него все совсем плохо. Ему было страшно толкать эту тяжелую белую дверь, страшно шагать по бежевому с псевдо-деревянными кантами и надгробиями инвалидных колясок. Закрыв глаза, он открыл дверь, в нос дохнуло хлоркой, кварцем и мокрой известкой. Медленно идя по коридору он считал палаты 411…412… Он замер, чувствую бешенный стук сердца. Нет. Надо успокоиться. Бека не должен знать, что Юра не может без него. Не должен… Дверь казалась слишком тяжелой, а звуки в коридоре исчезли. Отабек лежал смотря на соседа, да, действительно вместе лежат. — Ты посчитал, что тебя будут любить несмотря ни на что, но Виктор. Знаешь, я сейчас чувствую нечто похожее, — он замолчал, Юра смотрел на Отабека, подросток видел лишь одну его половину, загипсованную руку, ногу, перевязанные ребра, по щекам струились слезы, попадая в рот, он дышал совершенно неслышно, его трясло, хотелось разодрать себе кожу на груди, чтобы кровь смыла это чувство. — Ты не можешь этого знать. — Юра ушел от меня. Он имеет очень сильные моральные ценности. Для него избить человека, который не может защититься — одна из величайших подлостей, — Юра тихо сполз по косяку, сжимая плечи, тихонько скуля. — Нет. Ты не можешь этого чувствовать, посмотри на дверь. Он не ушел. Он любит тебя. А мне это не нужно. Двадцать восемь лет я живу одним днем и еще столько же проживу так же, — Юрий резко поднялся, шатаясь подошел к кровати Отабека, зажал рот ладонью, глотая горькие слезы. — Юра… Как ты себя чувствуешь? Ничего не было? Не падал? — подросток широко раскрыл глаза, его трясло, он сжался, и от этого острые ключицы были еще острее. Он сел на пол, уткнувшись лицом в шершавую, широкую, прохладную ладонь, отчаянно поливая ее слезами. — Ты идиот! — Да. — Дебил! Придурок! Дегенерат! Долбаеб! Тупой! — Юра мял толстовку, словно действительно хотел разодрать грудину. — Да. — Зачем? Зачем ты поехал меня искать? Я же сказал, что не хочу тебя видеть!!! — Отабек нахмурился, но почти сразу слабо улыбнулся. Виктор вышел, тихо прикрыв дверь. — Ты сказал, что любишь меня и попрощался, но я не смог, — Юрий резко поднял голову. — Ты… Знал? Слышал? И не остановил? — мальчик стиснул зубы, сдерживая слезы. — Я бы остался. — Я решил, что мне приснилось, но когда проснулся и понял, что все это было правдой. Когда ты уже ушел… — Ты правда дебил… — Да. Я… Люблю тебя. — Я… — Юрий резко развернулся, выбежал из палаты, хлопнув дверью.        Плисецкий шатался по городу, раз за разом прикладываясь к тетрапаку с соком, в который он давно налил водку, купить, которую попросил купить какого-то мужика, сунув ему в руку тысячу и буркнув: «сдачу себе». Он остановился взглядом на знакомой вывеске. — Я тут уже был… — говорить сам с собой… Что еще? Разуется? Разденется? Он сел на ступени, продолжая пить, наслаждаясь горьковатым недо-коктейлем, от которого горела глотка и щеки пылали алым. Люди входили, выходили ровно или шатаясь, одетые в костюмы и строгие платья или в рваные развратные тряпки, все они проходили мимо. Только один остановился. — Сидишь? Будешь заходить? — Юра поднял глаза, тот самый бармен. Раскосые глаза… Смольные, зачесанные назад волосы — Асадбек… — Кто ж меня пустит? Виктор в больнице, а больше никто не может. — Это да… Хотя будь ты одной из наших девочек, вошел бы легко… — снова это горячее ощущение в животе и полное помутнение рассудка, снова учащенное сердцебиение, но это лишь алкоголь и оно не приносит неудобств, напротив, все кажется легким и, пускай в голове после литра сока с водкой вертолетики, пускай едва он прикрывает глаза хочется лечь и уснуть, а потом проснувшись трезвым снова прийти к Отабеку и не уходить пока не выгонят санитарки, держать его руку и обещать, что больше никогда не уйдет, а еще… Сказать, что до безумия, до дрожи, до всех-всех-всех симптомов расстройства, любит его. — Я легко мог бы ей стать, — казах ожидал этого. Протянул пакет и подал руку. — Я надеюсь, ты умеешь быстро одеваться, потому что переодеваться придется в коридоре, а наш клуб популярен в любое время суток.        Юра вошел в клуб, качая стройными бедрами, девиз его вида был: «Разврат, пуш-ап — мое все». Кружевное боди с кожаным воротником и кожаными чашечками, ягодицы едва прикрыты, подвязки поддерживают декоративно изодранную сетку чулок, туфли на высоком массивном каблуке, Юра шел на них легко, словно родился на каблуках, по бетонному полу шел почти бесшумно, положив руки в тонких сетчатых перчатках на стройную девичью талию. Асадбек сзади лишь ухмылялся, хоть он и был абсолютным натуралом и видел много гендерики на работе, но не знай он Плисецкого, решил бы, что идет девушка. Наличие члена скрывал белый фартучек, который делал Юрия похожим на горничную во время ролевой. — Я так понимаю, ты хотел бы пить? — Юре не понравилась эта интонация и он остановился, повернулся и, подняв, бровь спросил. — Что же мне придется сделать за выпивку? — бармен улыбнулся. — О, нет, ничего особого, — Юрий мысленно выдохнул, поражаясь тому, что еще способен мыслить. — Ты ведь фигурист? У вас есть часы в балетном зале, так вот. Тебе придется всего лишь оттанцевать четыре смены — две в образе девушки и две в образе парня. Смена длится два часа, между ними перерыв в два часа и того — восемь часов танцуешь, в перерывах и после — можешь пить. Согласен? — конечно, он был согласен. Денег нет, пить хочется. Слишком дерьмово все, болезнь, Бека, Никифоров, хоть на одну ночь забыться, а танцевать? Легко. — Если это — всё, то я согласен.        Юра держался за ленты, привязанные к прутьям клетки, в которой ему сказали танцевать. Скользкий, крепкий атлас. Ленты почти пятнадцать сантиметров толщиной. Он подпрыгнул и, напрягая руки, перевернулся, оплетя ногами ленты, прогнулся, слыша только музыку, развел ноги, касаясь прутьев кончиками туфель. Резко расслабился, соскочил, улыбнулся какому-то худощавому, но вкаченному блондину, раскрашенному фосфоресцирующими красками, погладил себя от плеч до промежности, присаживаясь, при этом, широко разводя колени, облизнулся, свел колени и поднялся, вильнув оголенной попой. Сначала он чувствовал себя не очень комфортно, но вскоре начал получать удовольствие, виляя задом, пересчитывая прутья, терся о них задом, позволяя себя касаться и даже наслаждаясь тем, как чужие руки сжимали его ягодицы, гладили бедра, вызывая мурашки по всему телу. Облизывал кончики пальцев, просовывал руки между прутьев, улыбаясь, когда кто-то целовал его кисти.        Он оттанцевал все смены испытывая наслаждение и страсть. На пятую он вышел лишь потому, что его на коленях умолял какой-то смуглый, покрытый щетиной мужик в массивных, явно золотых перстнях, окружавшие его люди отвернулись во время этого унижения как по команде, видимо, он большая шишка. Когда контингент и характер заведения сменился, когда VIP-гостям вручили плетки, он, танцуя у шеста, а не в клетке — гости посчитали кощунством «такому красивому, хрупкому и сексуальному прятаться за этими грубыми прутьями». Не пытался уворачиваться от жгучих ударов, не касался покрасневших ног и ягодиц, не замирал ни на секунду, продолжая танцевать, чем вызывал неподдельное восхищение у посетителей, ему бросали деньги и умоляли о привате, Юрий таинственно улыбался, на самом деле, выпив уже не один, и, даже не пять бокалов с афродизиаком и, как минимум, два с «вендеттой», он был в состоянии лишь танцевать и… Трахаться, с кем угодно, сколько угодно и где угодно. Он встал в коленно локтевую, повернувшись обнаженными, молочными ягодицами с парой вздувшихся ярко-розовых следов. Сейчас он был не в образе парня, но и не в образе девушки. Короткие-короткие шорты из плотного кружева, чулки от образа «горничной» и укороченная кожаная курточка, расстегнутая, демонстрирующая худой, с едва видимыми мышцами груди и еле обозначенными мышцами пресса, с выступающими по-кошачьи тонкими ребрами, волосы завязаны в высокий хвост, ему даже накрасили глаза — густо-густо обвели темно-фиолетовым и на верхнем веке красиво растушевали. Каблуки длинных черных ботфортов он даже не чувствовал, извиваясь вокруг шеста.        Когда после танца Асадбек, ухмыльнувшись, сказал, что «во-о-он те господа согласны многое отдать за твой приват и даже стать спонсором заведения — которых на самом деле и так достаточно» Юра улыбнувшись сказал: — Мне уже глубоко насрать, у шеста чувствую себя свободно, как на льду, — он снова отпил ядовито-зеленую жидкость и лишь рассмеялся, чувствуя чью-то руку, которая мяла его попу, пробираясь пальцами под плотное кружево. — Я танцую приват для Вас. — А я тебя знаю… — мужчина, надорвал перстнем ткань шорт. — Как и многие, многие тысячи людей, — мужчина хмыкнул, надавливая пальцем на сфинктер, круговыми движениями медленно растягивая у всех на виду, но никто не видел, даже Асадбек. — Запасливый, всегда с собой смазку носишь? — Юра сел так, чтобы ягодицы были выше, облегчая мужчине задачу. — Кто бы мог подумать, что Юрий Плисецкий, русский панк — податливая шлюха… — подросток не слушал, он лег грудью на барную стойку и, лаская себя одной рукой, слегка кусал указательный палец другой. Он почувствовал, как в него что-то вливают и пропихивают небольшой холодный пластиковый предмет, как провод от него обвивают вокруг его бедра и прячут за резинку чулок, нажав на кнопочку «on». Плисецкий задрожал, на шее и лбу выступил пот. Он упал на барную стойку, сжимая член обеими руками. — Нет… Не надо так… — его руки накрыли чужие и убрали в стороны, а потом коснулись возбужденного члена, погладили головку и, сжав, надели кольцо. — Подождешь меня? Пусси, ты ведь не против, если я позову своего друга? — Гхр… — Юра трясся, сжимая и надрачивая член со вздувшимися венами, головка была болезненно чувствительна и ткань шорт раздражала, поэтому подросток оттягивал кружево, чтобы оно не касалось члена.        Гость не приходил долго, шорты намокли от вытекающего лубриканта, а вибратор угрожал выскользнуть. Юра уже даже не сидел, он лежал, тихонько подрагивая, его не трогали, часто девочки после смен спали, где придется. — А вот и мы, а ты как, принцесса? — Плисецкий не ответил, его ладони уже давно были мокрыми от предэакулянта, а сам он настолько пьян и возбужден, что было не до слов. Его подняли на руки и куда-то понесли. «Друга» Юра не разглядел, но словно сквозь вату слышал: «чудесен, просто подарок».        Приватный столик — помещение отгороженное черными бумажными ширмами, плотными и жесткими, похожими на гипсокартон. Юрия без малейшего сопротивления раздели до одних чулок и пояса, обвивающего тонкую талию. Развели ноги. Второй был тем самым худым, выкрашенным красками блондином, он прошелся нежными, будто женскими руками по груди и плечам Плисецкого, заставляя его раскрыться и расслабиться. Между его ног уже давно с явным удовольствием работал брюнет. Юре оставалось только елозить в надежде облегчить напряжение, от которого уже сокращались мышцы живота и анальные мышцы глубже проталкивали вибратор. Подросток выгнулся, его пробило потом и от крика его сдержала лишь собственная рука, которую он кусал. — Готов мальчик… Дим, ты первый? — брюнет, видимо, Дмитрий поднялся, подошел к столу, на котором скуля лежал Юра. Аккуратно, но ожидаемо сильно подхватил его и, перевернув, поставил в коленно локтевую, замер, наслаждаясь видом на хрупкое содрогающееся тело, раскрытую, но узенькую, влажную дырочку, еще не сошедшие следы от плети. Подошел, ввел два пальца, Юра почувствовал лишь заполненность, хотя остатками разума осознавал, что должен ощущать неудобство. Его растягивали долго, подливая холодный лубрикант, заставляя все тело покрываться мурашками.        Когда Дмитрий и Никита посчитали, что Плисецкий достаточно растянут, тот был уже готов потерять сознание. Член был лиловым и набухшим до невозможности, казалось, коснись и он разорвется. — Ник, я сниму кольцо? Не хочется калечить мальчонку, — Да, сними, — Дмитрий расстегнул ремешок, лишь едва коснулся яичек, погладил остро чувствующую головку, и Юра кончил, с гортанным рыком, с выступившими на глазах слезами. Он вцепился побелевшими пальцами в края стола, пока его собственная сперма заливала живот. — Вау, да ты давно терпел, сам себя, я так понимаю, ты не трогал? — Никита присел на пол и, перебирая волосы Юры, целовал его шею, играл с сосками. Юра тихо стонал, не закрывая рот, слюна стекала с уголка губ, но сами они были сухими и бледными. Дмитрий приподнял его за поясницу, подхватил поудобнее и вошел, Юра сжался, снова ожидая боли. — Боишься? Не бойся, ты, сейчас, как женщина растянут, — он вошел до упора и Юра вскрикнул, но не от неприятных ощущений, ему на один момент стало настолько приятно, что он даже решил, что снова кончил. — Вот, так мальчик, расслабься, хорошо же? — Юрий, открой ротик, — Никита встал сбоку, расстегивая ширинку, доставая член. Плисецкий покорно открыл, высунув розовый язычок, по которому Никита сразу же провел головкой. — Забавно, ты и правда как котенок, язык шершавый, — он не договорил, Юра, выгнувшись, взял поглубже и обхватив губами, сжав одной рукой у основания обвел языком головку, создал вакуум, всасывая, случайно задел зубами, но блондин этого, кажется, не заметил, он схватил его за растрепавшийся хвост, сильнее насаживая ртом на член. Дмитрий двигался ритмично, размашисто, при каждой фрикции с характерным звуком слегка ударяясь, покрытыми колючими волосами, яичками по Юриным ягодицам и раз в пару минут прижигая ладонью по бедру или попе, оставляя красный след. Плисецкий подмахивал, не имея возможности продлить ощущение, когда член касается простаты, стараясь хотя бы увеличить частоту.        С пошлым, мокрым чмоком Никита прекратил иметь подростка в рот, и, как по команде Дмитрий вынул свой член из растраханной дырочки, которая уже не закрывалась. — Моя очередь, он как? — Никита, обойдя стол, положил Юру на спину, согнул ему ноги в коленях и развел, резко сунул четыре пальца, принимаясь ими еще сильнее растягивать. У Юры снова стоял. — Ты только глянь, вот, что значит молодой, неиспорченный организм, после перевязи снова стояк. Дима, хочешь? У мальчишки не маленький, достанет… — Дмитрий оторвался от поцелуя с Юрием. — Он не в состоянии… Только если… — мужчина, сняв брюки, сел на диван. — Я не растягивался, не хочешь меня? Как ты любишь, жестко, на сухо, как суку. — Тебе конец.        Юре снова засунули в попу вибратор, поставив в коленно локтевую и сказав, что если он кончит, тронет себя или изменит позу, его снова перевяжут или выебут вдвоем в одно отверстие.