Видели ночь...

      Золотой с кровавым багрянцем рассвет, пустая квартира, раскрытые окна и холодный ветер завывает и хлопает дверями, срывает грамоты со стен, роняет медали, разбрасывает тетради. Распахнута дверь в квартиру. Настежь раскрытая дверь ванной, полная ванна воды, и худенький подросток лежит, погрузившись по подбородок, вода все течет, уже давно перелилась через край, спасает только слив на полу, иначе бы соседи уже стучали. Мокрые вещи валяются на бежевом кафеле, от них пахнет алкоголем, потом и сигаретами. У мальчика давно синие губы и шрам на животе имеет фиолетовый оттенок, ему холодно, он дрожит, но не делает воду теплее, вентель горячей воды перекрыт, он специально мучает себя, царапает плечи и грудь, впивается ноготками в лицо, резко садится, от чего вода волной выплескивается на пол. Подросток скулит, кусает губы, ломает пальцы, все чаще бросая взгляды на одноразовую бритву на полке. Он не хочет жить, он снова предал любимого человека, снова… Ему противно касаться самого себя. Почему он не смог остановиться? Почему позволил этому случиться? Беззвучный плач переходит в истеричный смех и горячие, стекающие по ледяным щекам, слезы. Мальчик нервно чешет глаза и щеки, заставляя их краснеть.        Юрий резко встает, вода каплями стекает по угловатому, худому телу, огибает косточки и мышцы, маленькие ярко-розовые соски, всего часов шесть назад их долго терзали-ласкали и сейчас они щипят; по всей груди, прессу, бедрам россыпь красно-фиолетовых пятен, которые мальчик расцарапывал, но они становились лишь виднее, под алыми полосами и полукружьями. Хватает бритву, долго смотрит на неё пустым взглядом, сжимает тоненькими пальчиками с белыми-белыми ногтями. Пробуя, проводит по запястью, смеется. Снимает пластиковую защиту, смотрит на переливающиеся лезвия — новая еще, Бека еще не брился. Резко ведет по указательному пальцу, не чувствуя боли, но видя моментально выступившую алую, блестящую в свете лампы, кровь. Капля стекает, задерживается где-то между второй и третьей фалангой, срывается, растворяется в воде, словно ее и не было. Юрий снова смеется и сквозняк вторит ему в дальней комнате, роняя пустой фужер с маленькой засохшей розой — порыв нежности Отабека недели три назад. Тонкое стекло разлетается по полу и только ножка даже не потрескалась; роза рассыпалась и теперь почти черные лепестки лежат, покрытые стеклянной крошкой, на осколках.        Юрий вдруг перестает смеяться, смотрит на бритву в руке, на порезанный палец, на молочно-белое, с розовыми царапинами, запястье, плачет, но улыбается, сжимая зубы, прижимая язык к нёбу. Закрывает глаза. Вдох-Выдох. Вдох-Выдох. Приставляет лезвия к венам, там, где они виднее всего, там, где он их сотни раз обводил шариковой ручкой. Резко дергает и шипит, всё-таки немного больно, но ничего — это не надолго. Опускает руку в воду, смывает кровь, видит, что не достаточно глубоко, смеется, почти счастливо, звонко. Снова проводит по тому же месту, кровь бежит быстрее, много, почти темная, даже промывать не надо, чтобы понять — попал. Около минуты смотрит на то, как вытекает его жизнь, течет от пореза, вокруг запястья и ниже сеткой, капает с локтя и растворяется в воде. Ему начинает это нравиться — алые струйки на алебастровой коже; ему становится еще холоднее, но он еще не чувствует ни слабости, ни чего-то подобного. Юрий резко садится, вода снова выплескивается, омывает руку, смывая кровь. Подросток не может решиться перерезать вены на второй руке, не хотелось испытывать боль. Казалось бы, смешно, постоянно, даже сейчас, стертые в кровь ноги, нередко сбитые костяшки, но он не мог собраться, чтобы резануть еще раз. Плисецкий чувствовал себя, как на сборах, когда каждый не спал, кроме самых отчаянных — конкуренция, особенно в подростковом, самом жестоком возрасте, когда тебе могли и подсыпать чего в постель и подложить канцелярских кнопок в кроссовки или коньки, приходилось постоянно смотреть за своими вещами и эту неделю, порой больше Юрий спал только в автобусе, когда их отвозили на тренировку, но даже тогда, скорее дремал, открывая глаза при каждом движении соседа. Голова была тяжелой, а руки дрожали и слабели, он уже едва поднимал левую руку. Выдохнул. Закрыл глаза и резко провел по запястью, почти ничего не почувствовав, опустил руки на бортики, вода плескалась, омывая раны. Он улыбнулся — вот и все.        Дыхание замедлялось и вместе с ним сердце. Перед глазами появилось лицо дедушки, когда он заработал золото на гран-при. Слезы счастья теряются в глубоких морщинах, на половину седая борода и веселая улыбка большого рта, видно золотые пятый и шестой зубы — маленьким он просил дать их потрогать, темно-зеленые глаза светятся любовью, которая относится только к нему, Юрию, который сам всхлипывает, держа в руке на уровне лица медаль, улыбается, а сзади стоит Отабек, еще только друг… Друг… Друг… Переломанный-перевязанный спросил, как он себя чувствует, не было ли приступов… А Юра — дерьмовый друг. Сбежал. Сбежал, услышав то, что боялся услышать.       Плисецкий открыл глаза. Бортики белой ванной были в алых разводах. Он хотел поднять руки, сделать хоть что-то, может быть, позвать на помощь, что угодно. Ему нужно увидеть Беку, нужно извиниться, сказать, что он, Юрий, хуевый друг, а Отабек лучший, какого только можно пожелать. Руки не поднимались. Он услышал шорох в коридоре, лишь бы не кошка. — Помогите… Ванна… — последние силы. — Ванная? — знакомый голос… Саша? Сколько он лежит? Полчаса, час? Где-то Юра читал, что перерезать вены — самый ненадежный способ умереть — всего шесть процентов, а времени больше, чем полтора часа ждать, ну и хорошо… Зато он увидит Беку. Он уже не чувствовал, как Саша била его по щекам, как, собрав все силы и зажмурившись, выволокла нагое тощее тельце из ванной, накрыла полотенцем, как найдя бинты в аптечке сделала, как считала, необходимое — туго-туго перевязала повыше локтя, останавливая кровь. Девочку трясло, когда она выключала воду, подкладывала мокрые вещи под голову Плисецкому, набирала номер скорой и говорила адрес. Она раз за разом прикладывала ухо к груди подростка, слушая сердце. На ОБЖ им говорили, что нельзя долго держать повязку на руке… Вот только сколько времени? Этого она не помнила, поэтому меняла каждые полчаса, на третий раз кровь уже не текла, а скорой все не было. На всякий случай она перевязала еще раз. — Шикарно… Юра, вроде взрослый, все есть, а все равно придурок, — Саша уже успокоилась и теперь была просто зла. — Чего тебе не хватало?       Скорой не было спустя два часа, новую повязку девочка не накладывала, дверь закрыла и вернулась к Юрию, который приоткрыв глаза смотрел куда-то в пустоту, тихо дыша. — Воды дать? Поесть? — интересно, а откуда берется кровь? Когда ее мама сдавала на донорство, то потом ела много шоколада… — Юра, у тебя есть шоколад? — На кухне, на столе, — он пытался поднять голову или пошевелить пальцами, второе получалось лучше. Кончики пальцев покалывало, как если бы он их отлежал. Девочка убежала и почти сразу вернулась. — Ешь, — она поднесла плитку к его рту. — Помочь? Могу приподнять, сесть сзади, обопрешься об меня, руки поднять в состоянии? — подросток покачал головой. — «Нет» — не помогать, «нет» — не садиться или «нет» — не в состоянии? — Не в состоянии… — Саша помогла ему опереться, буквально пихнула в рот шоколадку и подносила каждый раз, как только он глотал. — Я не могу больше, меня уже тошнит… — Юра явно был уже поживее. — Можешь мне… — он взглянул на запястья с запекшейся в ране кровью и бурыми подтеками. — Помыть, обработать? Ага. Бесит! — Плисецкий вздрогнул. — Что бесит? — Скорую вызвала два часа назад… А в итоге ты уже жив, только не очень шевелишься, жуешь шоколад, а я обрабатываю руки. А… Еще, напомни мне тебя ударить, когда окончательно придешь в себя! Знаешь, как я испугалась? Поднялась на этаж, смотрю, твоя дверь открыта, захожу, срач, вода льется и голос твой! Совесть у тебя где?! — В рифму ответить? — девочка усмехнулась — теперь точно жив. — Избави.        Скорая так и не приехала, Юра сказал, что, видимо, посчитали за пранк. Часов через пять они, сидели на кухне, Саша насильно кормила его сладким, решив, что нужен именно сахар, подросток ворчал, но ел. — Тебе нужно мясо… — Плисецкий резко почувствовал себя, как рядом с Бекой или дедушкой. — Зачем? — Ну… Как? Много крови потерял… А, ты же себя норм чувствуешь? — она кровожадно усмехнулась. — Нет! Я полу-труп! — Юра лег головой на стол и для достоверности высунул язык. Девочка улыбнулась. Хохмит, значит все хорошо. Пусть она не понимает, что происходит, не понимает, что с Юрой, но сейчас все почти хорошо. Наверное. Она постоянно одергивала себя, чтобы не смотреть на чистые белые бинты на запястьях, не обращать внимания на то, что Плисецкий старается не шевелить руками, даже пальцами — по минимуму. — Значит добью, — влажное полотенце, голая спина подростка, дикий вопль: «Сука!!!».

*** *** ***

       До вечернего обхода еще почти три часа, больница молчала, словно все дремали, даже всегда гудящие лампы. Отабек спал, хмурился, сжимал рукой простынь, напрягался, словно пытаясь подняться. Ему снился кошмар, в котором он своими руками топит Юрия за что-то, но он же сидит в стороне, связанный по рукам и ногам, не способный помочь. Виктор наблюдал за этим довольно долго, он бы дальше не напрягался, если бы Беку не начало трясти, как от судороги, он метался, сминая «хэ-бэ»шную простынь, сбрасывая подушку и одеяло, приподнимался на руках, стискивая зубы. — Алтын! — надеясь разбудить парня «малой кровью» Виктор присел. — Отабек! Эй! Просыпайся! — Бека чуть не упал, вовремя отвернувшись и наклонившись. Мужчина встал, помедлил, подошел к кровати. Коснулся здорового плеча, почти отскочил, когда парень резко открыл глаза? — Что тебе?! — он бегал глазами по всей палате, будто пытаясь понять где находится. Перебинтованная грудь часто воздымалась, и он морщился, успокаивая дыхание. — Ты… Чуть не упал, ворочался, что-то стонал. — Никифоров нахмурился: «что вообще происходит? ». — Все нормально. Медсестра давно приходила? Я, конечно, ни черта не вижу, но по-моему мочеточник полон… Зачем он мне вообще, я ж не полу-труп. — Ты встать можешь? — Виктор сел на стул рядом с кроватью парня, сначала улыбнулся, но почти сразу стер улыбку с лица, стараясь заглянуть в темные, почти черные, но будто бы зеленоватые глаза, хотя, может быть, это просто один из рефлексов* бирюзовых стен. — Нет. — А наклониться, чтобы банально взять утку? А подпихнуть ее себе под жопу? — Нет, — Отабек отвернулся, Виктор был прав, ребра сломаны так, что даже дышать нельзя безболезненно, рука… Кости на пластинах, нога, вроде, попроще… Перелом бедра в двух местах, живот в синяках. Один сплошной пиздец.        Бека боялся за Юру, когда тот убежал, первой мыслью было — бежать за ним. Явно что-то было не так, подросток точно что-то не рассказал, даже не успел. Почему он убежал? Волосы были мокрыми… И не от слез. Как же Отабек не хотел быть их причиной, но не дано… Ему казалось, что в приступах Юры виноват всегда он. Что мальчик мог сделать в этот раз — загадка. Он лишь мечтал и надеялся, что не сделал самого худшего, остальное не так важно, остальное они переживут вместе. Что бы не случилось. Он еще увидит здорового во всех смыслах Плисецкого. Отабек усмехнулся мыслям, он представил как они с Юрой обмениваются кольцами, рядом только самые близкие, усыновляют или удочеряют ребенка… Юра был бы хорошим отцом. Все будет. Надо только помочь ему, поддержать, ловить и направлять. Если жизнь полосатая как зебра, то сейчас темная полоса, темная — значит ночь, они увидят день. __________ Рефлекс — это относится не только к живым существам. Если объяснить просто, то поднесите к чему-нибудь цветному белый-светлый лист/предмет, можно выбрать цвет поярче, например, красный — лучше видно, но на самом деле это происходит всегда, не обязательно светлые и яркие цвета. На белом листе, будто отражается цвет. Это и есть рефлекс=^•^=