Видели ночь...

       Глава написана под «найтивыход — трипхолд», «Our Last Night — Dark Storms», « Downplay — The One Why Launch Last», «Земфира — СПИД» Спасибо, что вы со мной=^•^=        Сидя рядом с улыбающейся Сашей, Юра мысленно хвалил себя: «Молодец Юрочка, прекрасно играешь свою новую роль, ты выглядишь абсолютно нормальным. Ты не выглядишь психом-суицидником, даже почти не хочешь сдохнуть. Ты сам во всем виноват, сам тогда не понял Беку, не встал на его место. А он ведь ради тебя это сделал, ради тебя избил Виктора. А ты, моралист, блядь, ушел. Из-за тебя он попал в аварию. Ты сам пошел в этот клуб. Сам надел тряпье. Сам танцевал. Сам подставил жопу. Сам. Ты еще хочешь видеть Отабека? А сможешь в глаза посмотреть? Ты даже смазку из себя не вымыл.»  — Заткнись! — Саша испуганно подняла голову.  — А? Прости… Не стоило про родителей… — она про них говорила? А он и не знал, в попытке заткнуть голос в голове, шуганул девчонку. «Не стыдно смотреть на нее, она чиста, невинна и искренна. Не то, что ты. Ты хоть осознаешь насколько ты грязный? Посмотри. А расскажи ей. И она уйдет. Уйдет, как все уходят, потому что ты мерзкий, ты псих, ты не нужен.» — Юра уронил голову на стол, вцепившись в волосы тонкими белыми пальцами, похожими на голые кости с синеватыми ободками ногтей, запястья защипало. «Лучше бы она не приходила, правда? Ты отброс. Фигурист, сын, или дочь? Матери-истерички и папани-мента, за всю жизнь не получившего повышения выше младшего лейтенанта. Сестричка-наркоманка, а может ты тоже? Может просто не помнишь? У тебя есть лишь престарелый дед, которому ты — лишь вздорная обуза, ты ему не нужен. От тебя даже Отабек устал. Он слышал. Слышал, как ты прощался с ним, как говорил, что любишь, но не остановил тебя. Юрочка, ты всех достал. Возомнил из себя звезду спорта, а на деле… Ноль.»  — Ладно, Юр, я пойду… Мне к маме на работу нужно, — Юра улыбнулся, вроде даже не совсем вымученно.  — Конечно, беги, только подай мне… — Нож? Не подаст. Решил-таки дорезать себя? Давай, не причиняй больше другим неудобств, вздорный мальчишка! — Сигареты, они в третьем шкафчике от окна, слева на нижней полке. — Да, покури напоследок, может задохнешься и пол, Алтын, когда вернется, мыть не будет от твоей гнилой крови.        Юра курил сигарету за сигаретой, давно уже не чувствуя вкуса, все слилось в одну сплошную горечь. Он не запивал и даже не сплевывал, издеваясь над собой, проходя раз за разом по горькой от дыма, острой кромке зубов. Третий и четвертый зубы слева верхней челюсти более округлые. Во время одного из прыжков года три назад Юрий сильно приложился головой о бортик, зубы пришлось вставлять. Они выделяются не сильно, и это заметно, лишь когда проводишь языком или близко смотришь — они белее. Подросток курил, закрыв глаза, игнорируя жестокий голос. — Ну, и в кого ты превратился? Игнорируешь самого себя, а может у тебя не только биполярка? Я, вроде как, самостоятельный. А ты… Ты трус и тряпка хуже Кацудона, кисель. Ничего не можешь, никогда не думал — почему в этой жизни ничего не срослось? Почему в этой жизни ты равен нулю? Не хочешь принимать очевидные вещи: ты не нужен знакомым, команде, друзьям. В твоем имени ветер свищет. Лучший фигурист? Тебя просто вовремя подобрали, где бы ты был, если бы не Яков? Сидел бы в полу-убитой школе, за исписанной, исцарапанной партой, учился бы хорошо, если на тройки. Пытался бы выделиться, доказать, что не серость, но именно из-за этих попыток и был бы серостью. Ходил бы битый или бил бы сам? Думаю и то, и другое. Нашел бы себе ебыря, ведь бабе баба с хуем не нужна. Знаешь, как называют парней похожих на тебя? Членобабочки. Идеальное описание, не так ли? Хрупкий, ихех, фея, блядь, — голос принимал все более истеричные черты. Юра лежал на паркетном полу и курил, смотря в потолок, кажется, это уже вторая пачка… Пора прекращать… Он затушил окурок о пол, и замер, терзая сигарету в пальцах, не чувствуя, как дешевый табак сыпется на паркет. Подросток прикрыл глаза, слезы покатились по щекам.        Юрий одевался, закрыв покрасневшие от слез и дыма глаза. Он поверил «голосу». Он для всех лишь обуза и если он их любит, то лучше освободить от этой тяжести. Плисецкий хотел умереть красивым, умереть самим собой, не прима-балериной, не agape и не eros’ом, умереть самим собой, как есть, с хвостом пшеничных волос, в драных джинсах и толстовке Отабека, пахнущий табаком и яблочными карамельками. Подросток легко открыл дверь и спокойно вышел, будто шел и не умирать вовсе, а всего лишь в магазин или на тренировку, но в кармане нет денег или карты, а плечо не оттягивала сумка, он закрыл дверь, прислонился к ней лбом, прощаясь. В квартире открыты все окна, Биполярка с котятами посажена в большой коробке с дырками и кормом внутри, оставлена под дверью старушки-соседки, часто приходившей поласкать «животинку» — она-то будет лучшим хозяином нежели Юрий. Он погладил дерматиновую обивку, царапнул проволочную сетку, перетягивающую кожзам. Сполз по двери вниз, касаясь дрожащими, белыми, словно чистая кость, пальцами порога и грязного, затертого бетона. Из носа пошла кровь, она капала на серый пол и разбивалась на темно-красные капельки. Юра не обращал на нее внимания, разглядывая порог, как величайшую память. Потом поднялся, вытер рукавом кровь и игнорируя новые, затекающие в рот струйки, спустился.        Он шел, вытирая кровь, будто так и должно быть. Юрий видел, как прохожие отводят глаза, должно быть, думают, что он подрался или что-то типа этого. Плисецкий шел по поребрику рядом с дорогой, балансируя руками, рискуя оступиться, упасть, быть сбитым. Он игнорировал клаксоны и маты, попытки затащить его на тротуар ничем не закончились, он шел пару метров, а потом возвращался обратно. Переходя дорогу он, как бы случайно, начал на мигающий и ему пришлось остановиться посередине. Теперь он ступал по двойной сплошной. Подросток пожалел, что у него нет с собой пуант, это было бы красиво. Худой подросток, в черном, на белых пуантах идет по темно-серому, мокрому, после дождя асфальту, а мимо быстро проезжают сотни машин. Мальчик сел, снимая кеды прямо на проезжей части, все это напоминало глупый сон о том, что уже было — дежавю. Он снова идет босяком, порой наступая в холодные лужицы. Кеды лежат далеко позади, грязные, когда-то белые лейкопластыри, от влажности начали отклеиваться, под ними розовели мозоли. Юра снимает толстовку, оставаясь в одних джинсах и черной майке-бойцовке не по размеру. Налетевший ветер раздувает ее и в проймах видна белая просвечивающая кожица и по-кошачьи тонкие ребрышки.        Он стоял у тяжелых дверей метро, обнимая толстовку Отабека, не задумываясь, гладил ее. Он не любил метро, даже боялся, особенно в час-пик. — Извините, не подскажете сколько времени? — телефон дома, осколками стекла и пластика блестит на охристо-золотом паркете кухни. — Двадцать минут второго, час-пик… Не уедем… — Юра поблагодарил и медленно, словно в прострации пошел внутрь. Мягко ступал ледяными, босыми ногами, по кажущимся теплыми, гранитным ступеням. Провел картой возле турникета, сзади напирали. В такой давке никто не замечал, что тощий, не по погоде одетый подросток, с длинными светло-русыми волосами, идет без обуви, по балетной привычке, поджимая стертые, со следами пластырей, пальчики. Ступени пугающе длинного эскалатора были липкими, почти горячими, возможно, раньше бы Юру вырвало только от представления, что может быть на них, но не сейчас. Сейчас он ехал вниз, слушая гудение людей, не думая ни о чем.        Часы отсчитывали секунды. Юра стоял на самом краю желтой черты, каждые несколько секунд его кто-то толкал: «Че встал? Не вижу ничего!», казалось бы, что смотреть? Скажут же, что поезд прибывает на второй путь, но нет же. Люди грубы и нетерпеливы и не важно, какой город, город вообще не имеет значения на самом-то деле. Все хотят успеть слишком многое, за отведенные два часа обеда. И поесть, и документы заполнить, может, даже съездить домой, каждому свое. Быть может, в этой огромной толпе есть кто-нибудь из его знакомых, может, «Ангелы Юрия» увидят совершенно не красивую смерть своего идола. Дождался. Механический, полуразборчивый то ли женский, то ли мужской голос объявил о прибытии поезда, а спустя несколько секунд в тоннеле появился свет.        Подросток шепотом отсчитывал секунды, когда поезд был уже виден, всего в каких-то метрах пяти, он рванул. Все. Единственная мысль мелькнула в голове: «Я люблю тебя, Бека!».