Видели ночь...

       Юрий буквально повис у кого-то на руках, на самом краю платформы. Остатки спокойствия и уверенность испарились моментально. — Почему ты здесь? — истерическая дрожь голоса, слезы катятся по белым, как известь, худым, как смертная маска, щекам. Никто даже не заметил, что он пытался умереть. Люди ворчали, ругались, входили в вагоны и занимали места, всего через пару минут платформа опустела, а Юра все так же, шарнирной куклой висел на руках у швейцарца. — Почему? Мне не дают сдохнуть? Всем же лучше будет! — у Криса лишь слегка померкла привычная пошлая улыбочка и что-то мертвецки мелькнуло в глазах. — Пошли. Я в больницу к Виктору, ты со мной. — мужчина оглядел подростка. — Мама Мария… Обувь твоя где? И кофту надевай… Не знаешь, что на самом деле с Виктором произошло? Он сказал, что в ванной поскользнулся и хорошо плечом приложился. — Юра осел, смотря куда-то сквозь стены, сквозь землю, куда-то туда, где мама с папой. — Я не хочу туда. — мальчик закрыл ладонями лицо, толстовка упала на колени, он сгибал пальцы, царапая лоб и виски ногтями. — Не хочешь видеть Виктора? Он же с тобой в команде, не, парень, так нельзя, — Юрий стиснул зубы, нет, рассказывать он не станет. Это касается только его и Виктора. — Вставай, одевайся и пойдем, вы, русские, на соревнованиях так дружны… — Я не пойду в больницу! Я сказал! Что вообще ты делаешь в метро? Кто просил меня трогать? Я. Просто. Заебался. Жить. — подросток смотрел снизу вверх, надеясь, что швейцарец оскорбится его грубостью и уйдет, но тот, видимо, загорелся идеей «соединения душ» — Вставай, я просто люблю Санкт-Петербургское метро… Боюсь, не поймай я тебя, то не простил бы самому себе, — что не так с его улыбкой? Почему она еще более натянутая, чем когда он взял пятое место на соревнованиях? Почему у каждого, в этом блядском мире, скелеты в шкафу? Его собственные скоро сломают дверцы и выпадут, придавив. — Я сказал, что никуда не пойду, а попробуешь силой, закричу! — Кристоф замер. Этой короткой заминки хватило, чтобы Юрий сорвался с места, расталкивая людей убежал вверх по эскалатору и затерялся в толпе, натянув капюшон, опустив ниже голову.       Крис прилетел к другу, едва разобрался с делами. Виктор всегда делал так же, он был лучшим другом, какого только можно было пожелать. Они были вместе с того самого юниорского Гран-при, когда Никифоров кинул ему цветок. Джакометти знал, что Виктор порой ведет себя, как последний мудак. Именно Крис вколачивал Никифорову мозги, когда он каялся, напившись.       Витя был словно избалованный, но добрый ребенок. Кристоф мог сказать точно, если седовласый о чем-то сожалеет, то он сожалеет всей душой, ему больно и в какой-то мере страшно. Виктор зависимый не от известности, побед и популярности, не от призовых. Он зависим от людей, Никифоров боится, что все могут от него отвернуться, как когда-то в детстве отвернулись родные отец с матерью.        Крис медленно шел в больницу, куда Виктор попал, потому что решил, что для счастья ему не хватает Русской феи в постели, а Казахский воин узнал и по-своему отстоял честь Ледяной принцессы, даже не обратив внимания, что Виктор даже не пытался прикрыться.       Хотя время посещений еще не началось, но он был уверен, что сердобольные бабульки на вахте пропустят его. Джакометти вспоминал рассказ пьяного девятнадцатилетнего парня.       Виктор Никифоров, тогда Витенька, Ангелок был самым открытым ребенком в Юбилейном, нежная, широкая улыбка никогда не сходила с его чуть бледных губ. Никто даже не думал, что восьмилетний мальчик глубоко несчастен, под старой, но чистенькой и добротной формой скрываются ожоги от сигарет, а на стройных бедрах и спине полосы от ремня.       Мальчик носил маски с самого детства — так мама научила. На людях Екатерина Сергеевна блистательна, прекрасна и обворожительна. Казалось, что за ней идет серебряный шлейф. Вот только ее и сына серебряные волосы не были крашенными, как и не были чудом фенотипа. Они были седыми.       Они были не бедны, даже богаты, но по матери и сыну этого нельзя было сказать. Они оба были прекрасны в одежде из секонд-хэнда, прекрасны сами по себе, как звезды. Лишь отец выглядел на свой статус, напыщенно, броско, так дорого, что смотрелся дешевым. Массивные золотые перстни, дорогой костюм, туфли, цепи и машины, в которые вход жене и сыну был заказан.        Екатерина работала главным бухгалтером, на ее зарплату жили они с сыном, с ее зарплаты платили за квартиру, покупали продукты и тому подобное. Она держала на худых плечах с выступающими косточками весь дом. Но, ни разу не попросила ни копейки у зарабатывающего сотни тысяч мужа, даже когда не хватало на еду.        Юлий Яковлевич сидя с семьей за столом ел приготовленное личным поваром обед, а рядом Виктор и Катя давились овсянкой на воде и стаканом молока на половину с водой. Потому что, любая просьба, даже поделиться солью, когда «их» кончалась, заканчивалась побоями и криками: «Шлюха! Нахлебница! Я не собираюсь содержать тебя и твоего ублюдка!». Неравный брак по залету, после изнасилования, как он есть. Седые пряди появились у Виктора с пяти лет, когда на его глазах, не давая ему убежать или даже отвернуться, отец приказал «выдрать эту шваль, как суку».        Шрамы от сигарет, оставленные родным отцом и его друзьями, не зажили.        Виктор не способен даже прикрыться не по причине желания казаться бедным и несчастным, он совершенно не хочет, чтобы его жалели. Он не может защититься, потому что в тринадцать, его жестоко избили, до двухдневной комы, связав руки за спиной — мальчишка царапался, пытался отвечать и прикрываться, когда он встал на защиту матери, в очередной раз избиваемой отцом. Виктор — взрослый ребенок, потому что у него не было детства.       В четырнадцать его мать, поверив, что Юлий раскаялся и все-таки действительно любит ее, согласилась уехать, оставив ребенка одного в запертой квартире. Мальчик жил один неделю, Яков бил тревогу, искал подростка не ради федерации, а потому что привязался к светлому ребенку. Виктор питался по ночам, лазая на балкон к соседям, а там заходя и подворовывая содержимое холодильника, пока его не поймали за руку. Мальчику очень повезло и с той ночи в его жизни появилась Манечка — сорокалетняя вдова, благодаря которой Виктор не потерял веру в себя и добился всего. Именно Мария Иосифовна узнала о первой любви мальчика, любви к ней.        Крис пробыл у Виктора почти до конца посещений, ушел примерно за час. Когда он пришел, первым делом отметил, что в палате гробовая тишина, хотя ощущения напряженности нет. Отсалютовав Отабеку и отдав ему половину «передачки» Виктора, Кристоф помог Никифорову подняться и они вышли из палаты, им предстоял очень долгий разговор.        Они сидели на ступенях аварийного выхода. Над их головами был приклеен файл с распечаткой: «Курение на территории больницы, карается штрафом», но тут же в батарее стояла обыкновенная банка от консервы до верху заполненная окурками. — Ну рассказывай, друг… — Крис, закурил, доставая «пепельницу» — Как стал ходячей радугой в гипсе и бинтах? — Кристоф был уверен, что Виктор возжелал Юрия, иначе бы тот не сбежал, он бы сидел в палате товарища сутками, такие уж русские. Глупый, глупый Виктор… Все время что-то ищет, хотя, казалось бы, вот он, Крис, теплый, доступный для него, находящийся всегда рядом, готовый бросить все дела и лететь через пол мира, влюбленный вот уже почти двадцать лет. — Да нечего рассказывать, — Никифоров попытался оттянуть бинты на челюсти, они больше мешали, чем поддерживали. Психанул, нащупал руками узелок, развязал; потом заново перевяжут. Джакометти сглотнул, даже с желтовато-лиловой гематомой на половину скулы Виктор был дьявольски красив. — Не зная броду, залез в воду. Крис, Крис, Крис… Как же ты меня терпишь? Ты же меня слишком хорошо знаешь. Я — моральный урод, мудак. — мужчина отвернулся к стене, разглядывая кафельные плитки и серые, грязные швы между ними. Кристоф вздохнул, подумав: «Мы уже не дети, двадцать лет не шутки… Нет, так скорее всего я потеряю его. Иначе… Потеряю себя.». Он спустился на одну ступень ниже, занял место между ног седовласого. Аккуратно, чтобы не причинить боль коснулся подбородка, приподнялся, мягко прильнул к сухим, потрескавшимся губам. Он целовал не как образец eros’a, он стал эталоном agape. Виктор не отвечал секунд пять, смотря на дрожащие густые, коричневые ресницы. Потом здоровой легко трясущейся рукой накрыл щетинистую щеку швейцарца, но глаза не закрывал. Никифоров отвечал и будто заново узнавал друга. Как долго? — Виктор, — грустный, серьезный голос. — Что же ты ищешь?        Кристоф ушел за час до конца, на душе было спокойно. Виктор долго плакал после поцелуя, рассказал и про Юрия, и про Отабека, и про Юри и Милу. Кристоф мог бы сказать, что Никифоров виноват сам, но нет. Оба понимали, что о верности не может быть и речи… Про такие отношения говорят: «Двусторонний абьюз — идеальный союз для моральных уродов как мы», каждый будет мучить другого. Кристоф будет прощать, жалеть, слушать и продолжать любить, а Виктор продолжит что-то искать, а рано или поздно они при встрече посмотрят друг другу в глаза и, молча развернувшись, уйдут, чтобы через пару месяцев снова встретиться лучшими друзьями.        Юра стоял перед стеклянными дверями больницы, босые ноги в грязи и кое-где в крови — содрал мозоли о дорогу. Резко открывает дверь, кивает разгадывающий кроссворд вахтерше, бегом, забивая ноги бежит на третий этаж и снова замирает у дверей. Сжимает запястье левой руки, впиваясь ногтями, глубоко вдыхает и входит в отделение. Его никто не замечает, будто бы каждый день по коридорам ходят босые подростки, с безумными глазами.        Плисецкий уже десять минут стоял, прислонившись к матовому стеклу двери. Он знал, что с той стороны виден лишь силуэт, он хотел уйти. Перед глазами снова и снова, как на адской карусели мелькали кадры той ночи. Вот он сидит в позе наездницы, с силой насаживаясь на член Дмитрия, стонет громко с надрывом одно-единственное имя — Бека. Он всё время его выстанывал. Всё время, но не остановился. Юрий прикусил костяшку, на ней уже давно шрамы. Не чувствуя боли, прокусил кожицу, пососал, глотая собственную кровь. Открыл дверь.