Видели ночь...

       Написано под «Linkin Park — In the End (piano version)» *рыдает* Спасибо, что вы со мной и еще не забросили этот пиз… Ужас=^•^=        Юрий сидел на полу около спящего Отабека и разговаривал обо всем на свете. Говорил о фигурном катании, что Алтын скоро вернется, и тогда они такую программу поставят, что затмят гейско-парное катание Виктора и Юри, которое они собирались показывать на следующий год, когда терки вокруг самой красивой нетрадиционной пары утихнут. Говорил, что потерял кеды и теперь придется покупать новые, а хорошие кеды стоят ой, как недешево. Юра рассказывал, вырисовывая на целой руке эскизы программы и какие-то узоры. Болтал, порой взмахивал руками или подтягивал ближе ноги, он говорил сам с собой и с Отабеком одновременно и если бы, он обернулся, то увидел бы, что Бека уже около десяти минут улыбается, слушая его рассказ про Биполярку и ее отпрысков, которых Юра, позвонив с чужого телефона Саше, попросил забрать из-под двери, сказав, что потом все объяснит. — Вот ты сейчас лежишь, спишь, выздоравливаешь, и не слышишь, что я дебил, который не ценит всего этого… — голос Юрия словно потух. — Знаешь, я заказал в аптеке лекарства и, наверное, смогу выступить по-человечески на гран-при, я считаю дни. Двадцать четыре дня, — Юра закинул на стул ноги, откинулся головой на кровать, прижал руку Отабека к губам. — Как же я люблю тебя… Ни с кем другим я бы не стал таким… Не признал бы, что ориентация не имеет мммм… Не знаю… Мне уже как-то плевать гей, би, лесба, гетеро… Серьезно. Бека, Бека… Какой же я долбаеб, — он закрыл глаза, гладя кисть парня. — Ты, наверное, разозлишься если узнаешь, что меня спас Крис, я хотел под электровоз прыгнуть… — Разозлюсь. Но хочешь? Я могу этого не узнать. — Нет, не надо врать самим себе.        Виктор сидел на полу, бессовестно подслушивая и получая какое-то мазохистское удовольствие от понимания, что он никогда не испытает такого чистого чувства, как эти двое. Они, кажется, готовы простить, что угодно — друг другу и ничего — самим себе. Насколько нужно быть искренне преданным, чтобы не бросить неуравновешенного, злобного подростка, который трахается направо и налево. Возможно, Виктор чего-то не знает… Мужчина прикрыл глаза, вслушиваясь в спокойные пропитанные нежностью, такой непривычный от Плисецкого голос, они говорили о всяких мелочах, не переходили границы, почти не задавали друг другу вопросов, доверяли.       Доверие… Доверял ли хоть кому-нибудь Виктор? Манечке? Возможно, до первого секса. Якову? Совершенно нет, хотя он располагал к доверию, как никто другой. Даже собственному мужу не доверял, Юри был уверен, что родители Виктора — образцовая пара, живущая в Москве, любящая и принимающая сына таким, какой он есть. Кацуки легко проглотил эту сказку и больше не заикался о знакомстве.        Никифоров поднялся и направился к туалету, на ходу проверяя смятую пачку сигарет за резинкой спортивных штанов. В туалете всегда открыто окно и стоит пепельница, ведь курить «нельзя», иронично… Он забрался на подоконник, свесил обе ноги на улицу, прислонился лбом к раме, закурил. Смотрел в серое небо, покрытое тучами — ватой, готовыми прямо сейчас пролиться дождем. Глотал горький дым, сминая в бледных пальцах сигарету.        Всхлипы в больнице не редкость, даже в мужском туалете. Должно быть мальчишка какой-нибудь… Примерно Юркиного возраста. Они, на самом деле, частенько плачут перед операциями или, когда узнают, что не просто заболели, а онкология и их переводят куда-нибудь. Хотя Юрий не такой. Он слишком взрослый, кажется. Виктор не знал историю Юриного детства, помнил только его поведение. Как ни во что никого не ставил, насмехался над «простыми» или «ущербными». Он никогда не видел его, Юры, родителей, но наверное, они богаты и сначала избаловали, а потом отдали дедушке мальчишку. Не может подросток с дерьмовым детством быть таким жестоким и с таким непониманием относиться к чужим недостаткам…        И все же, всхлипы были слишком высокими для парня. Ну, да ладно, его это не касается… На грязно-белый кафель упало что-то металлическое и откатилось чуть-чуть, за дверь кабинки. Этого хватило, чтобы Никифоров вышвырнул сигарету, почти моментально слез с подоконника, уронив на улицу тапок, черт с ним, поскользнувшись, накрыл своей ладонью чужую, пытающуюся дотянуться до столового ножа. Смуглая, немного пухлая ручка испещрена тонкими порезами. Ногти покрыты полуоблезшим темным лаком, под ними не то грязь, не то засохшая кровь. — Не надо, — ледяной голос, мало подходящий для отговаривания кого-либо от мазохизма и суицида. — Дерьмовая идея сделать это в мужском туалете. — Отпусти! Какая тебе разница? — воспитание на уровне… Даже Юрий в начале беседы обращается на «вы» — Открой дверь, идиотка! — Никифоров ударил кулаком по дверце так, что все кабинки задрожали, а девушка по звукам отскочила к унитазу. — Идиотка? А сам-то кто, чуть дверь не вынес! — Виктор ударил еще раз, мысленно матеря женщин всего мира за их тупость и упертость. — Выходи… — сказал он спокойно, сжимая кулаки, чувствуя, как начинает болеть потревоженная ключица. Дверь открылась, за ней, опустив голову вниз стоял до боли знакомый парень. — Как я мог тебя не узнать? — Виктор, поморщившись и баюкая плечо, направился к выходу. — Стой! Виктор! Я… — звук захлопнувшейся двери и Кацуки Юри сполз по стене, стискивая зубы и запрокидывая голову. — Прости…        Виктор стоял на балкончике для персонала и врачей, смотрел сквозь дома наверх, стараясь разглядеть хоть какой-то намек на солнце. Если есть солнце, значит все хорошо. Глупое мнение… Особенно в Петербурге, но именно так говорила Манечка, подводя плачущего подростка к окну и указывая на крошечный лучик, пробивающийся сквозь плотный купол туч. И Виктор соглашался с этим.       Он провел ладонью по перилам, чувствуя изъяны покраски, царапнул ногтем. И отошел подальше, не хватало еще совершить что-то, не терпящее оправданий… Он еще не нажился, и умирать ему рано. — И зачем же ты вернулся, Юри? — надо же, все еще отличает его шаги от всех остальных. Они мягкие и твердые одновременно, словно кто-то ритмично бьет чем-то обернутым в несколько слоев мягкой ткани, на подобии фетра. — Я и не уезжал… Подумал просто… Что хочу заставить тебя почувствовать то, что чувствовал сам… — Низко… Почему именно в то время, когда я почувствовал себя моральным трупом… Почему именно ты заставил меня разлагаться? — Юри не ответил лишь впился ногтями в собственное запястье. Виктор знал, что сейчас, под его пальцами, следы подростковых страхов и комплексов. — Не причиняй больше боли самому себе, — Никифоров прикоснулся кончиками пальцев кисти Кацуки, слегка нажимая, чувствуя горячую, мягкую, как у женщины кожу. — Не оставляй меток… Не надо. — Он натянуто, как-то иронично и больно улыбнулся и ушел, оставив мужчину одного.       Когда он вернулся, Юра плакал, прижимаясь к руке Отабека, пока тот перебирал его волосы, что-то шепча то ли на русском, то ли на казахском, а может и на французском… В Канаде же многие говорят на этом языке. Виктор не решился портить этот момент, пускай лучше проплачется, исповедуется, может легче станет…       Все-таки… Что же он упускает? Необъяснимые действия, попытки суицида и отсутствие постоянного контроля над собой… Он не знает о чем-то важном. О том, для чего Юра заказал лекарства, почему он оборвал большую часть связей… Почему тогда, в постели с ним был не против, стонал и извивался, а потом… Едва не умер?       Они вместе проходили диспансеризацию, и Юрий был совершенно здоров. Сердце — как часы, все прекрасно… Перед глазами мужчины появилось обнаженное тело подростка. Шрамы. Мелкие, рассыпанные, почти незаметные на молочной коже белые шрамы, как у него самого. Шрамы от сигарет… Неужели он ошибался по поводу его детства? Быть не может, он давно научился «читать» людей, но…       Вибрация телефона прервала размышления. — Кому приспичило написать? Я же почти понял… — шепотом пробубнил Никифоров, открывая электронное сообщение. Ему резко захотелось, чтобы фотографии были качественным фотошопом, но нет.        Юрий на приватном столике явно наслаждался сексом с двумя людьми. «Твоя сучка, Виктор?»