Видели ночь...

       Юрий сидел в коридоре, смотря пустым взглядом в стену. Единственное, на что его хватило, это зайти и, закрыв дверь, сползти по ней. Он мог бы плакать, но, кажется, нечем. Поэтому Юрий лишь часто, судорожно дышал, сжимая кулаки.        Вибрация телефона заставила его вздрогнуть и задышать чуть спокойнее. Когда он поднял его, сердце грозилось выскочить из груди, а рвота подступала к горлу. Он не ответил на звонок Отабека, зажимая рот ладонью, давясь массами, подскочил, чтобы добежать до туалета, но не успел. Его вырвало на пол, глотку обожгло желчью, когда он ел последний раз? Закашлявшись, подросток упал на колени рядом с лужей, чувствуя, как сокращается желудок. Его снова прополоскало. Телефон разрывался, а он не мог подняться, последние силы уходили в дрожащие руки, чтобы не упасть в лужу рвотных масс. Он еле отполз обратно, падая на сбившийся ковер с гостеприимной надписью «Go to back». Сил, чтобы взять трубку не было. Юрий провалился в спасительный сон, проспав на полу до самого утра.        Пока Виктор подписывал добровольный отказ от лечения, чтобы выйти из больницы, Отабек раз за разом набирал номер Юры, сбрасывая, не дожидаясь предложения оставить сообщение на автоответчик. Алтын закусывал щеку, сводя брови, снова и снова нажимая на иконку вызова. — Что случилось… — он закрыл глаза, сжимая в руке аппарат.        Виктора пытались отговорить от выписки. Все-таки сломанные ключица и челюсть на пластинах, такое не лечится амбулаторно, но мужчина был непреклонен в своем глупом желании. Когда он вернулся в палату с выпиской, Отабек стоял. — Тебе нельзя, ты дурачок, что ли, ляг! — Виктора злила тупость, не соблюдающего режим Отабека. Говорят: «Больше всего нас раздражают те недостатки, которые преобладают в нас самих» — Он не берет… Я хочу… — Нет! Я же сказал, что не позволю этому распространиться, у тебя серьезные травмы, не будь дебилом, — Виктор, рискуя, надавил Отабеку на плечо, заставляя сесть. — Лечись. Осталось не много, как минимум снять швы и гипс… — И это говоришь мне ты? С плечом на перевязке и железом в челюсти? — издевательски спросил Алтын, однако вставать не пытался, сжимая в кулаке простынь. — С каких вообще пор ты такой благородный? «Нимбом потолок не царапаешь?» — Виктор почти почувствовал запах яда, слегка металлический с нотками серы или чего-то такого. — Я не обязан отвечать на твои нападки, просто говорю, если ты сбежишь, не долечившись, Юрию будет только хуже, он будет чувствовать свою вину еще сильнее и не сможет выступить, — ледяной голос, не терпящий пререканий. — Зайди к нему… — Отабек отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Никифоров усмехнулся, последнее слово все равно за ним. — За то время, что мы тут лежали я ни разу не видел в тебе человека. Не видел, во что мог влюбиться Юра. Теперь понял, — он ушел.

***

       Было странно спустя полторы недели стоять на улице, чувствовать мокрый ветер, несущий в себе капли и колкие, маленькие градинки. Подставлять им лицо, вздрагивая, когда они попадали на веки. Виктор глубоко вдохнул и, стараясь меньше тревожить плечо, пошел широко улыбаясь и распинывая листья под ногами. На душе было так легко, словно у него за спиной выросли крылья. А может, так и есть? Может крылья появляются тогда, когда он хочет поступить по совести, не задумываясь о последствиях?        Виктор по-детски, почти вприпрыжку спустился в душное, резко пахнущее нутро метрополитена. Как же давно он не катался на общественном транспорте, интересно, как Отабек его доставил? Наверное, вызвал такси, несмотря на стойкую нелюбовь к «тесным коробкам на колесах», как он выразился, отвечая медсестре, почему всегда на байке. Виктор усмехнулся, подумав, что едва Алтына выпишут, он пойдет на штрафстоянку или сразу в центр за новым «харлеем».        Станции пролетели незаметно, и спустя пару минут Виктор снова поднимался в объятия промозглого ветра. В голову закралась мысль, что Юрий убежал полуголый, не простыл бы парень…        На звонки в дверь никто не отвечал, на стук тоже, но в замочной скважине был виден, оставленный в замке ключ. — Юрий! — дверь сотрясается под пинками, слава Мерлину, послышалось шебуршание. И замученный, сиплый голос прохрипел. — Кто? — Виктор прикусил нижнюю губы, собираясь с мыслями. — Виктор. Юра, впусти, Алтын попросил к тебе заглянуть. — Уйди, — мальчик ударил по двери, от чего Никифоров отшатнулся, запнувшись о соседский коврик, еле устоял, чтобы не слететь с лестницы. — Эй, ты там как? — Юра, как бы не любил гостей и как бы ему не был ненавистен Виктор, не любил травмы. — Живой. Пусти, не для себя ж приперся! — конечно, не для себя, для себя ему надо срочно в клуб, надрать шеи всем, кто может знать. Возможно пригрозить… Порой Виктору казалось, что его жизнь в клубе смахивает на какое-то кино из девяностых про мафию. Есть иерархия, в которой Никифоров далеко не на последнем месте, есть шантажи, драки… Разве что оружия еще нет, хотя у него, Виктора, есть разрешение на ношение пистолета. Правда, он лежит дома в сейфе, и вряд ли будет оттуда когда-нибудь извлечен. Виктор получил это право просто так со скуки. Его не напрягла беготня по инстанциям и не однократное посещение психологов.        В тяжелом замке, слегка скрипя, проворачивался ключ, заставляя Виктора поежиться, словно от холода. Юрий выглянул, не снимая цепочки. — Все, посмотрел? Жив, здоров, что еще надо? — голос снова сочился ненавистью ко всему сущему. — Мне на тренировке через сорок пять минут надо быть, давай реще! — Руки. — Виктор заговорил холодно, высокомерно и зло. Мальчишка, кажется, даже не понимал в какой яме находится. Не понимал, что без помощи ему не выбраться из нее и, что сейчас он, Виктор, единственный его шанс на спасение. Интернет-паутина безгранична. Если хоть кто-то еще видел эти фото, последствия просчитать невозможно. — Что? — к яду ненависти добавилась желчь раздражения, Юрий скривил лицо, словно Никифоров сказал что-то непристойное, о чем молчат не только в приличном обществе, но и вообще стараются не заикаться. — Я сказал, покажи мне вены. — четко, жестко разделяя слова, снова приказал Виктор. — Не буду я тебе ничего показывать! — Плисецкий захлопнул дверь. — Беке передай, что я его люблю и мне стыдно за… Просто извинись за меня… — догадывается, что рассказал? Никифоров закатил глаза, ну конечно, это же он, хотя… Он все-таки раскрыл тайну Юрия ради собственного любопытства. Никифоров, улыбаясь и чиркая в кармане колесиком зажигалки, спустился вниз, ему предстоял трудный день.        Юрий злился на самого себя, сидя на кухонном столе, ожидая пока высохнет пол, который он тщательно вымыл, даже растворив таблетку хлорки. Его все еще немного тошнило и клонило в сон, но он держался. Неизвестно откуда появился страх, что если он сейчас уснет еще раз, то больше не проснется. Перед глазами мелькали картинки, представленные талантливой подростковой фантазией. Вот он ложится спать, засыпает и в четыре ноль три утра просто резко перестает дышать. Дверь закрыта, а, значит, когда его найдут, он будет похож на сгнившую тушу мяса, а не на себя — хрупкого, а теперь и до костлявости худого подростка. Звонок будильника оповестил Юрия, что если он не выйдет через пять минут, то опоздает на тренировку и получит нагоняй от Якова, который считал своим долгом напомнить подростку, что все его умения, это не больше, чем результат работы и если он будет опаздывать, то может запросто растерять все навыки. Плисецкий был абсолютно готов, вот только… Что обуть? Последние кеды он оставил на дороге, а берцы натирают и так измученные ноги, сдирая кожу до крови. Но выбора нет. Носки, эластбинты и, кажется, можно идти. До открытия сезона осталось чуть больше двух недель. — Смогу ли я?