Видели ночь...

Оставшееся до соревнований время пролетало незаметно. Юрий катался, не чувствуя ног, забываясь. Почти не слышал музыку, каким-то чутьем понимая, когда необходимо повернуться, а когда прыгнуть. Потом бежал в больницу к Отабеку, на ходу взглянув на время, выпивая четыре разных таблетки, приседая на лавочку от того, что после некоторых из них на какое-то ноги становились ватными, а голова тяжелела, как от долгого недосыпа.       Его уже знали все санитарки и женщины на вахте, а у охранника он пару раз стрелял сигареты, за что в первый раз получил от дяди Вити почти отеческий нагоняй, а второй - заветную сигарету. Сигарету, которую, кстати, так и не выкурил до конца. Слишком крепкая, и голова начала кружиться с двух затяжек.       Алтын выздоравливал, его уже десятки раз грозили выгнать за «нарушение больничного режима», но Бека никак не горел желанием лежать. Швы сняли, гипс тоже, но только с ноги, он мог уже почти безболезненно дышать и практически свободно ходил с Юрой по коридорам отделения, рассказывая непривычно молчаливому Плисецкому о том, как его лечат, что говорят на обходах, как ругаются санитарки и медсестры, когда он встаёт без посторонней помощи и пытается спуститься вниз покурить или встретить Юру. Плисецкий начинал ворчать, на повышенных тонах объясняя смеющемуся Отабеку, что если он не будет соблюдать режим, то может сделать только хуже. — Юрочка, я же не смертельно болен, у меня лишь пара-тройка переломов, — он обнял Юрия, целуя в щеку. Плисецкий фыркнул. — Ага, в одном месте, и шрам через всю грудину, сядем? — легонько подтолкнул к белым стульям, расположенным вдоль левой стены коридора, чтобы больные могли сесть, если почувствовали усталость или им стало плохо. Отабек поморщился. — Да не, Юр, до палаты дойду. Сам-то… Даже забавно, что теперь разговариваю один я. Совсем тебя не узнаю, серьезный, не зря любимец Лилии. Ты не забываешь пить лекарства? Как подготовка к соревам? — Плисецкий улыбнулся, взял его за руку, погладил большим пальцем шершавую теплую кожу. — Почти не забываю, порой только путаю какие когда, но Оксана Сергеевна сказала, что это не смертельно, но я должен быть более внимательным. Соревнования… Ну… Я похож на того, кто готов к выступлению через пять дней? Мне хочется… — Алтын резко повернулся, встревоженно взглянул в глаза. — Та не, не переживай… Мне хочется нормас выступить, взять золото, чего? — Отабек остановился напротив запасного выхода. Потянул туда Юру, с трудом открывая тяжелую дверь.       Юрий намёк понял. Подался спиной к стене, закрывая дверь, потянулся навстречу поцелуям, зарываясь пальцами в слегка отросшие волосы. Они редко проявляют чувства в больнице, хоть и в толерантном мире живут, а лезть на рожон не хотелось, когда большинство людей относятся к гомосексуализму резко отрицательно. Отабек старался не тревожить загипсованную руку, но, обнимая Юру, все время порывался прижать его к себе обеими руками так крепко, чтобы Плисецкий начал ворчать, улыбаясь во весь рот, что Алтын его сломает. Ребра от долгого хождения ломило, но Юре об этом знать не стоит. Особенно пока они так самозабвенно целуются, восполняя недостаток любви.        Юрий заплакал, прижимаясь к оголенной, заклеенной широким послеоперационным пластырем груди. — Ты чего? Юра, ты чего, мой хороший? — Бека присел, игнорируя неприятное ощущение под ребрами. — Встань, тебе нельзя! — Юрий утер лицо рукавами. — Все хорошо, правда… Просто я очень скучаю. — Ты ведь рядом, и мы видимся почти каждый день. — Это не то! Ты даже не можешь заниматься тем, чем хочешь… А чтобы поцеловать тебя необходимо оглядываться, чтобы никого не было, — Юра упрямо вытер слезы кулаком, почти зло смотря Алтыну в глаза. — И во всем этом виноват я… — он отвернулся, опуская голову, сжимая собственные плечи ледяными руками. — Юра, ты ни в чем не виноват, — Отабек говорил так, словно объясняет ребенку, почему тот не виноват в том, что пуговка оторвалась. — Мы ведь уже обсуждали это много раз, — Он обнял Юрия за талию, подул в макушку. — Глупенький котенок… Чего ты зажался? — Бек, а я тебе точно нужен? — Юрий по-детски зажмурился, прикусывая губу. Алтын горько усмехнулся. — А как ты думаешь? — мягко огладил талию, положил широкую ладонь на живот, сильнее прижимая к себе. — Знаешь, я не прощу тебе только если ты убьешь себя.        Виктор сидел на диване, внимательно вчитываясь в условия, поставленные ему за неразглашение «случившегося казуса». Если под словом «казус» подразумевать те фотографии, которые снятся Никифорову уже почти неделю в страшных снах, вернее даже не они, а последствия, если вдруг, компромат появится в сети.        Он почти видел, как Плисецкий швыряет телефон в стену или скидывает ноутбук со стола, как делает вид, что все нормально, хотя на самом деле, в его груди все покрывается ржавчиной, которая душит, быстро распространяясь, убивает его. Слитие таких фото грозит даже не столько разрушенной репутацией его, как спортсмена, сколько глобальным унижением едва ли не перед всем миром, а этого Юра не перенесет.        С того дня, как фотографии попадут в интернет, отсчет жизни Плисецкого пойдет на часы. Вот сейчас его держит за руку, хмурясь и втайне брезгливо кривя губы, Лилия, теперь сжимает плечо Яков, намереваясь до последнего отстаивать честь воспитанника, вырывая микрофоны из рук интервьюеров и крича, что это все фотошоп, Мила прижимает к себе, ведет домой, сидит рядом за шторкой, пока он моется, снова Лилия, Яков, Мила. К Отабеку он не пойдет точно. В какой-то момент, кто-нибудь не доглядит, и Юра совершит самоубийство, искренне считая, что таким, опозоренным, размазанным по стенке, он точно никому не нужен.        Из сообщения было понятно, что ни деньги, ни что-либо еще мужчин не интересует, зато они будут очень благодарны Виктору, если он больше не появится на льду вообще. Зачем это необходимо Никифоров не понимал. Он закрыл крышку ноутбука, откидываясь на спинку дивана, закрыл глаза. — Своя репутация или, скорее всего, чужая жизнь? Решение далось тяжело. Виктор ответил самому себе лишь вечером, когда от яркого света монитора стало щипать глаза, а от выпитого коньяка голова казалась неподъемной. Правду говорят, пьяные — самые искренние люди. Никифоров слабыми, дрожащими руками, стараясь не выронить сигарету, пепел которой то и дело падал на дорогие брюки, взял телефон. Набрал в поиске контактов «Алт» и написал сообщение, остатками сознания понимая, что если сейчас позвонит, то наговорит тучу ненужного дерьма. Откинув телефон, он, как был, в брюках и рубашке, просто завалился на бок, проваливаясь в бездну пьяного сна. Отабек шестой раз перечитывал сбивчивые слова. Виктор написал ему, что бы он, Алтын, потратил все свои силы на приведение Плисецкого в нормальное моральное состояние, потому что тот человек, которого описал сегодня Виктору Гоша, кто угодно, но не Юрец. Последние строки заставили выдохнуть самого Отабека.       Он на льду, как сказал Попович, молчит, как воды в рот набрал. Боится. Ты скажи ему, чтобы не боялся… Я завтра встану и поеду забирать все носители. Ему щас может угрожать лишь он сам, зациклившись на том, что не важно. Пусть возьмет во внимание только Юри и француза, остальные попали, кажется, по командному. Ночи.        Уже через пару минут Алтын писал давно спавшему Юре, о том, чтобы он не загонялся, и предупреждал о фигуристах. В конце короткое «жаным», потому что Плисецкому нравится, когда Бека его так зовет. Послезавтра уже вылет, и Юрию нельзя волноваться ни о чем, кроме катания. Программа поставлена и отточена до мельчайших подробностей, каждый вздох в свое время, каждое движение рукой в такт музыке, Отабек бы хотел это увидеть. Даже не сражаться с Плисецким, все еще являющимся, непревзойденным идеалом, просто увидеть.