Видели ночь...

      В аэропорту гомон, толкотня и хаос. Почти все летят в Америку на гран-при. Кто-то уже заранее раскрашен в триколор, кто-то поет «Россия-чемпионка», размахивают флажками. Юрия это раздражает, но он понимает, что это чувство беспочвенно и необоснованно. Множество раз фанаты спорта и их лично, минуя сурово смотрящих тренеров, подбегали, обнимали и говорили слова поддержки.        Сумки принимала пухлая девушка, она улыбалась. — Удачи! Мы за вас всей душой, — Барановская усмехнулась, приобнимая ближайших к ней спортсменов. — Они лучшие!        Юра не любит самолеты. Его совершенно не прельщает перспектива в случае чего не иметь шансов на спасение. Весь перелет он сидит, крепко сжимая побелевшими пальцами подлокотники. Кормят Плисецкого практически силой. Так происходит каждый раз, и Яков уже привык. Он считает, что у талантов свои заскоки, на которые в большинстве случаев можно закрыть глаза.       Фельцман в очередной раз советует Юре немного вздремнуть, но получает в ответ лишь невнятное бормотание, что ему, Юре, нормально, и нечего с ним бегать, он не маленький и не умирающий.       Остальные члены команды перелет переносят легко. Смеются, перебрасываются конфетами, фантиками и смятыми салфетками, нарушая технику безопасности, отстегивают ремни, за что не раз получают замечания от стюардесс и тренеров.        После того, как Яков рявкнул на весь салон, что если они не будут вести себя подобающе, на лед никто не выйдет, спортсмены, казалось бы, успокоились, но уже через пять минут, самолет снова наполнился детским смехом.        Профессионалы были чуть более спокойными, но все равно. Было заметно, что за громким голосом они скрывают волнение.        Прилетели в восемь вечера по московскому времени. Юрий зажмурился и замер на несколько мгновений. В Нью-Йорке ярко, достаточно тепло, а шумиха в аэропорту и на стоянке совершенно не отличается от родной, Питерской, разве что спортивных фанатов меньше.       Атмосфера в автобусе не многим отличается от того, что было в самолете. Только Юрий сидит уже расслабленно, вытянув ноги под сиденье впереди, откинулся в кресле, прикрыл глаза, намереваясь хоть немного поспать перед первой тренировкой на «чужом льду» и ознакомлением со списками.        Плисецкого поселили в одном номере с юниором-пареньком, который впервые участвовал в соревнованиях такого уровня и откровенно боялся. Трясся, сжимая в руках олимпийку, и порой качался из стороны в сторону. Юрий усмехнулся, дебют — это тяжело. — Мелкий, дыши. — Что? — мальчик вздрогнул, отодвигаясь, практически отскакивая назад от Юрия. Плисецкий вздохнул про себя, присел перед Сережей. — Серый, ну ты чего? Ты, что, первый раз на лед выйдешь? Нет. Хрен знает, сколько уже медалей, так чего ссышь? — Это гран-при! Можно подумать, ты не боялся… — Черных надулся, отворачиваясь. — Нет, я верил в Якова, его подготовку, а он верил в меня. Ты ведь можешь и прыгать, и дорожки, и даже поддержки, не боись! Выступишь! — А если… — Никаких если! Будь ты не готов, сейчас не сидел бы здесь, понимаешь? — Сережа кивнул, издавая звук похожий на «угу».       Это, наверное, было смешно — успокаивать кого-то, тогда как у самого в желудке взрываются колбы с реагентами.        Юрий получил письмо еще прошлой ночью, но прочитал лишь утром перед вылетом. Он тогда едва не захлебнулся кофе, который перед этим чуть не сбежал. По ощущениям, его, тащащего тяжеленную бетонную сваю в гору, освободили, перерезав грубые ремни, которыми эта свая крепилась к шее, перекрывая кислород. Плисецкий тогда, придя во дворец, наорал на Гошу за роспуск сплетен, дал по шее Миле, когда она начала его тискать с воплями: «Мой мальчик вернулся!» и помог совсем маленькому фигуристу найти коньки, которые кто-то из старших спрятал за шкафчики.       Сейчас он с трудом, но все-таки заставил себя думать только о выступлении, отодвигая на дальний план поступок Никифорова и утренний разговор. — Юра, я не стану сейчас говорить, что эти фотографии, — Виктор вложил Плисецкому в руку конверт с CD-картой и флешкой. — Обошлись мне слишком дорого. Но просто хочу предупредить. Не факт, что я смогу еще раз вытащить тебя из подобного дерьма, поэтому… — он пожевал губу, подбирая слова. — Хочется трахаться — иди к Алтыну, не хочешь к Алтыну — я всегда… — Юрий буквально зарычал. — Успокойся, я пытаюсь донести до тебя, сказать, чтобы ты больше, никогда, понимаешь? Никогда не появлялся в подобного рода заведениях, особенно, — Виктор посмотрел прямо в глаза, Юрий повел плечами, будто от холода. — Когда… Не в полной мере контролируешь себя. — Тебе рассказали? — Юра поморщился. — Рассказали что? — Никифоров все понял, но хотел, чтобы Юрий признался в этом сам. — Что я ненормальный. Как меня вообще допустили до соревнований? Нельзя же… — Виктор усмехнулся, зачесал челку назад, открывая оба глаза, широко улыбнулся. — Да, рассказали, Юрочка. Я все-таки расскажу. Стоимость твоей «чести» — мой уход из спорта навсегда. В какой-то мере, мне очень… — достаточно сложно выдумать ложь, которая звучала бы, как правда, которая раньше могла бы быть правдой. — Выгодно, чтобы ты участвовал и стал лучшим, да-с… Считай, что тебе просто очень повезло, врачи не доглядели. — Складно пиздишь, знаешь, Вить, мне начинает казаться, что ты из мафии девяностых! Рили, узнал, пошел, сказал, пригрозил, договорился, решил, прямо даже не знаю… А если учесть, что ты столько лет не слазил с первой ступени, складывается впечатление, что оставаясь один на один с соперниками в раздевалке, ты по-хорошему просил их проиграть, запихнув дуло «Макара» в глотку, — Никифоров шутку оценил, рассмеялся, отметив про себя, что Юрий не особенно далеко ушел от правды, хотя состязался Виктор всегда честно и смертью никому не угрожал точно. — О, да, а тех, кто обошел меня на полбалла, я связывал, вывозил в лес и привязывал к березке, пусть ценят доброту, не убил же! — Пх, действительно!        До самого отъезда в аэропорт Виктор не отходил от Юрия, чувствуя неудобство, зудящее чувство стыда — на самом деле давно забытые чувства. — Юр… ты простишь меня за… Тогда? — Плисецкий нахмурился, не зная, что ответить. — Да забей, по большому счету, в сексе не был виноват никто. Ты, походу, был бухим, я в неадеквате, единственное за, что бы я тебе переебал, так это за то, что оставил меня в коматозном состоянии одного. Но за это ты уже получил… — Прости… — Говорю тебе! Все нормас! Успокойся, было и было, — Плисецкий поморщился. Он не был в полной мере уверен, что это точно его слова, и он их произносит. Это словно мысли другого человека, чистого, жертвенного. В памяти всплыла фраза: «А ты нимбом потолок не царапаешь?» Явно нет. — Прости… — Слушай! Завались блять, простил уже! — Юрий, а вы не боитесь? — Сережа посмотрел на Плисецкого, снова сжал кофту, густо краснея. — А почему на «вы»? — Ну… — мальчик опустил голову, еще сильнее смущаясь. — Я немногим старше тебя. Честно? Если только немножечко, — Юра показал пальцами. — Один не совсем, но все-таки хороший человек сказал мне, что я могу особо-то не переживать, но это совершенно не значит, что я буду кататься в полсилы, понимаешь? Я должен быть уверен, что точно буду лучшим. — И ты будешь! — Черных так громко это воскликнул, что Плисецкий вздрогнул. — Ты тоже, Серый. Ты тоже.