Видели ночь...

       Юрий стоял у двери в раздевалке, внимательно вслушиваясь в разговоры, стараясь услышать что-то, что могло бы помочь ему лично, успокоить нарастающую в груди тревогу. Обычно, как бы это ни было низко, добавляли уверенности чьи-то незначительные травмы, которые, может, и не мешали, но могли повлиять на качество выступления.        Кацуки Юра ещё не видел, может быть, он снова разогревается один где-то в сумраке коридоров. Плисецкий слышал, что в качестве тренера он представил Минако, значит, Виктор действительно ушёл? Бросил перед самими соревнованиями?        Юри сидел на кафельном полу, растягиваясь, упрямо сжимал челюсти, как тело пробивает дрожью. Ему не хотелось выступать без поддержки Виктора. На самом деле, все эти фанатские слова поддержки больше мешали. Все они стремились прикоснуться к восставшему из пепла кумиру и думали лишь о себе, совершенно не заботясь о Юри, их слова не значили совершенно ничего, они были такими же пустыми, как ледяная коробка. Кацуки была нужна поддержка лишь одного человека, искренняя, слегка язвительная, приправленная солью слез — Виктор специально доводил его до слез на отборочных, чтобы он лучше катался, не думая ни о чем. Только. Юри сам все испортил? Возможно, о Викторе можно сказать, Юри поморщился, вспоминая фразу на грубом, неудобном русском языке. — В чужом гразу соринку видит, в своем бревна не замечает, — он щелкнул зубами, резко закрывая рот. — Р-р-р… Р-л… Рубить. Рубить. Любить. Раскать. Р-ласкать, — Юри вздрогнул. — Учишь язык? — Плисецкий кинул на пол «пенку» — коврик для разминки. — А Никифоров где? Он же ушел из спорта, да? — все-таки хотелось узнать, как говорится, из первых уст. — Учу. Не знаю, — Кацуки отвернулся. — То есть? — Юра медленно садился на шпагат, специально напрягая мышцы, чтобы дольше оставаться в неустойчивом, заставляющем дрожать всем телом, положении, только слегка придерживался за неожиданно холодную, будто продуваемую стену. — А почему я должен знать, где он? Он не мой тренер, я сам отказался, — в принципе правда, только слезы встали в горле комом, мешая дышать, заставляя думать, что та месть была бессмысленна и сделала лишь хуже. Нужно было хотя бы раз поговорить по душам, а не молча все принимать, проявляя чувства лишь в сексе. Виктору, наверное, были нужны эмоции. Он нуждался в человеке, а не в бессловесной кукле, которой оказался Юри. — Но… В смысле? — Юрий тряхнул головой, пытаясь понять, но отдельные слова не складывались в полноценную мысль. — Мы расстались. В каком-то смысле, из-за тебя, — Юра сглотнул, резко садясь до упора, не будь он хорошо разогрет, сейчас бы со слезами на глазах и криком боли пытался свести ноги. — Ты ведь не отвечаешь за свои действия и не умеешь пить. Слушай, а может, ты давно уже с ним спишь? А я, дурак, думал о любви и узнал только из чертовой газетки, — в голосе слышались истерические нотки, но глаза были сухими. Юри упирался обеими руками в стену, не прекращая скручиваться, разогревать спину. — Ты… Я… — Плисецкий прикусил язык. — Ты не знаешь, о чем говоришь! Он мне не нужен! — лицо исказилось в гримасе, на лбу и щеках от злости появились морщины, а бледные брови сошлись на переносице. — У меня есть… Любимый человек, — Юри издал нервный смешок, коротко царапнул ногтями стену, чувствуя, как краска застревает под ними. — Поэтому ты спишь со всеми направо и налево? Танцуешь полуголым и, не умея пить, хлебаешь литрами? — Кацуки смотрел так же жестоко, остановился. Плисецкий быстро поднялся, принимаясь растягивать спину. — Ты. Не. Знаешь. О чем. Говоришь, — раздельно произнес Юрий, пытаясь отогнать те воспоминания, о которых сейчас говорил Юри. — Неужели? Виктор тебе не нужен, но ты интересуешься, где он, даже знаешь о нем больше меня. Ты победил. Молодец, — по его щеке скатилась единственная слеза, которую он слизнул, как только она коснулась уголка губ. — О чем я не знаю? Говоря, что ты, Юрий Плисецкий, просто маленькая, высокомерная шлюха, не знающая ни проблем, ни боли, достающая звезды с неба, словно срывая листок с дерева. Пользуешься всем, что дала тебе природа, миленьким личиком и пластичным телом, тогда как такие как я сутками работают, чтобы хоть на миллиметр приблизиться к тебе. Да, я восхищаюсь тобой, как фигуристом, но, как человек, ты мне противен. — Юра захлебнулся воздухом, чувствуя, как учащается сердцебиение, и потеют ладони.       Он уже даже забыл, как это, когда не хватает воздуха, сердце бьется в груди, словно стремится проломить клетку из ребер и вырваться, забыл, как это, открывать рот шире в надежде, что удастся набрать чуточку больше воздуха. — Так значит… — слова давались с трудом, плечи тряслись от напряжения. — Я… Думай, как хочешь, Юри Кацуки, — Плисецкий подавил желание закричать, что он болен и действительно не отвечает за свои действия. — Что? И все? Не закричишь, не ударишь, не будешь угрожать, как ты делаешь это обычно? — кажется, Юри была необходима разрядка, нужно было получить отдачу, понять, что его слова хоть что-нибудь, да значат, хоть одну струну, да зацепили в душе Юрия. Плисецкий, как он считал, со своим эксцентричным характером подходил для этого лучше всех. — Нет.        Мерзкое ощущение, когда чувствуешь, что вот-вот пойдет носом кровь, Юрий приложил ладонь тыльной стороной, проверяя. Глубоко вдохнул, чувствуя, что живительный газ не наполняет легкие, постарался успокоиться, но ноги уже не держали, а лопатки ломило.        Маленькая бусинка крови скатилась на верхнюю губу. Плисецкий, через силу и сильнейший тремор, подняв руку, утер ее. — Удачно выступить, — держась за стену, он медленно наклонился, рискуя упасть, собрал коврик, едва передвигая ногами, пошел, не слыша ничего, кроме шума в ушах и пульса, бьющего в висках. — Плисецкий! Ты не можешь просто уйти, не можешь! — Кацуки не замечал состояния, в котором находился Юра, который остатками разума мечтал лишь добраться до сумки с таблетками, о которых забыл аж на два дня.        Юри резко шагнул, сжав плечо Юры, повернул его на себя, не обращая внимания на темнеющую полосу и разводы под носом. — Ты специально? Избавляешься от единственного конкурента таким способом? Да ты поступаешь еще более низко, чем те, кто подсыпают стекло в коньки! — Плисецкий невидящим взглядом посмотрел на него, не чувствуя разгоряченной кожей очередную, скатившуюся каплю крови, которая попала ему в рот, скользнув по пересохшей губе. Еле набрав практически парализованной грудью необходимое количество воздуха, он тихо произнес, срываясь на шепот. — Отпусти меня, мне плохо, — стены перед его глазами начали рябить, он чувствовал, как проваливается, но держался из последних сил. — Ударь меня, ну же! — обзор стремительно сужался, светлое пятно реальности становилось все меньше, поглощаемое дрожащей теменью. Юрий укусил себя за язык, надеясь за счет боли продержаться в сознании еще чуть-чуть. — Отпусти… Пожалуйста, — Кацуки посмотрел на его лицо, оторвавшись от дрожащих зрачков, вздрогнул, словно осознавая, что делает, отдернул руку.        Юра ушел, кусая до крови губы, шатаясь и цепляясь за стену, волоча «пенку» за собой. Сил не хватало даже вытереть кровь.        Это был первый раз, когда Юрий смог продержаться в сознании так долго.        Дойдя до раздевалки, он деревенеющими пальцами достал таблетки, стараясь разглядеть названия мутнеющим взглядом, положил на язык, запил, еле глотая, слабой глоткой.        Наплевав на аккуратную прическу, засунул голову под кран, чувствуя, как тело покрывается мурашками, как расслабляется спина, и становится ясным взгляд, успокаивается сердце. Сел на пол, опираясь стремительно намокающей от волос спиной о стену. — Господи, если ты есть…        На разминке ноги еще слушались не до конца. Понимая это, Юрий, ради проверки, прыгнул лишь один раз, позорно упав после двойного акселя.        Кацуки катается на противоположной стороне. Все прыжки выполняет чисто, на высшем уровне, совершенно без напряга. Заметно, что на каждый из них он потратил безумное количество времени, не один раз падал, набивал синяки и лежал на льду без сил встать. Кацуки знает свое тело.        Жребий брошен. Юри Кацуки выступает вторым, Юрий Плисецкий четвертым.