Видели ночь...

       В ушах шумит, но тело полностью принадлежит Юрию. Он, слегка щурясь, чтобы разглядеть лицо Кацуки, всматривается в экран телевизора, на котором транслируют съемку с камер. Юри, кажется, специально катается подальше от камер.        Хочется закричать: «Стоп!» Буквально пара секунд, которых хватает, чтобы понять: Юри плачет. На его лице блестят не блестки. Плисецкий с некоторым злорадством отмечает, что Кацуки оступается и задевает рукой. В спорте без этого, на самом деле, никак, оступается соперник — больше шансов у тебя, ошибся ты — у конкурентов.        Юрий точно знает, что если во время выступления он оступится, многие будут по-настоящему счастливы от того, что упал главный претендент на победу, а значит, они получили шанс, от которого невозможно отказаться. Это их воодушевит, и борьба будет интереснее.        Под конец проката Кацуки Юрий чувствовал необъяснимое раздражение и разочарование. Юри все время искал кого-то взглядом на трибунах, из-за чего оступался раз за разом, он уводил потерю баллов в ноль, но о первом и даже втором месте, скорее всего, можно было уже забыть, но это зависит от того, как он откатает завтра.       Третьим выступает миленький китаец. Юре он даже нравится, с первых движений зажег публику. Если бы не имя внизу посередине экрана, Плисецкий бы решил, что это эксцентричное чучело в ярких тряпках и блестках — девочка-юниор. Вся эта хаотичность, резкость программы и музыки в сочетании с пестрым костюмом составляла какую-то странную гармонию. Вот с ним придется побороться, Чи неплохо улучшил свой скилл за этот год.        Юрий закрыл глаза, глубоко вдохнув, оттолкнулся от бортика. — На лед выходит чемпион гран-при две тысячи шестнадцатого года, Юрий Плисецкий, Россия. Он весь словно оголенный провод, кажется, что лед вот-вот заискрится. Все чувства обострены до предела, ему нельзя показывать свое состояние. Он обязан победить.        Вспомнился Виктор, откатавший два дня с лихорадочной температурой, признавшийся в том, что гриппует, только после награждения, запудривавший красные щеки «первым тоном». Не факт, что у него, Юры, сейчас нет температуры, его знобит — побочный эффект, должен пройти часа через два.        Плисецкий запоздало подумал о том, что если бы он не забыл вчера и позавчера выпить эти чертовы таблетки, то сегодняшнего инцидента могло бы не быть, по крайней мере, он бы, скорее всего, ударил по щеке Кацуки, назвал бы его тряпкой и ушел, матерясь на весь комплекс.       Юрий вздрогнул, начиная программу вовремя только благодаря какому-то чутью. Все прыжки — переходы с одного эпизода на другой во второй части, первая — осознание того, что что-то не так, фазы еще не выражены так ярко. Ридберг — мания, дорожка — интерфаза, резко замер, взмах руками, движение, словно он изображает подбитую птицу — депрессия.        Дыхание сбилось, это плохо. Юрий слегка, незаметно для других, замедлился, тратя на кораблик чуть больше, чем планировалось. Первый прыжок, наклонился сильнее, чем было нужно, задел пальцами, но устоял, сразу же второй прыжок — чистый. Подавляющая часть людей на трибунах поднялась, аплодируя.        Ноги подгибаются, а через семь секунд последний прыжок. Плисецкому кажется, что он не выполнит его. Слишком опасно прыгать, когда воздуха не хватает, и спина забита едва ли не до судорог, но кто не рискует тот… — Тот не пьет шампанское! — Юрий почти прокричал окончание фразы, тратя последний кислород, отталкиваясь для тройного оборота. Один, два, три, встал, последняя дорожка, Шарлотта, и конец.        Нет ни слез, ни пота, ни сил, кое-как отстояв положенное время, поймав игрушку и даже помахав ей, Юра практически сбежал со льда.        Сегодня он первый, вполне ожидаемо для человека, который перешагнул через себя, Кацуки почему-то второй, а маленький китаец третий, хотя он бы поменял их местами, но судьи знают лучше. Главное, что он победил, остальные его не интересуют.       Кое-как переоделся, с наслаждением снимая натершие коньки и защиту, но с еще большим наслаждением слушая, как кто-то зло, кто-то с отчаяньем в голосе, оправдывал свой проигрыш. Это было смешно. В том, что кто-то проиграл, виноват только он сам. Плисецкий сложил все в сумку и, держась за стену, вышел, демонстративно, собрав последние силы, хлопнув дверью.        Юрий лежал на полу в коридоре номера, не думая о том, что вернувшийся Сережа, может задать вполне логичный вопрос: «Что случилось?» Он просто лежал, смотря немигающим взглядом на начинающие качаться лампы. Он совершенно не считал себя виноватым в том, что Юри не смог нормально выступить. Юрий вспоминал разговор и понимал, что эта стычка едва не прикончила их обоих как физически, так и морально, а может, все-таки убила?        Ему совершенно не хотелось двигаться, а жесткий ковролин казался таким удобным, что, повернувшись на бок, вдыхая запах какой-то чистящей дряни с нотками лимона, он заснул.       Плисецкий поморщился, вытягивая затекшие ноги, закрывая лицо волосами. — Не надо трогать мою шею, я жив, правда, — Юра посмотрел сквозь светлые пряди на склонившийся над ним силуэт. — Здравствуйте, Лилия, — он убрал челку, мгновенно закрывая глаза от яркого света. — Тебе стало плохо? — она села на колени рядом с ним, положила прохладную ладонь на лоб, поморщившись, наклонилась, касаясь губами. — Нет, просто сильно устал, — Плисецкий сел, слабо улыбаясь. — Не стоит лгать, я же видела разминку, а последний оборот был выше твоих сил. Да простит меня Бог за то, что я скажу, это видели все, за одно выступление ты стал легендой хлеще Виктора, — достав телефон, она показала Юрию фотографию. — Ты едва стоишь уже в начале. — Нет. — Помолчи, знаешь за мною, — она брезгливо скривилась, ведя плечом, будто сзади нее сейчас действительно кто-то сидел. — Особо умные делали ставки: сколько раз ты упадешь из шести заявленных прыжков. Знал бы ты, как мы с Фельцманом радовались, когда ты выстоял. Нет слова, которое бы описало того, кем ты предстал перед фанатами, зрителями и жюри, — ее голос звучал так восторженно, так воодушевленно, что Юрий даже чувствовал гордость, он как никто другой знал, что добиться даже просто похвалы от этой женщины практически невозможно. Он улыбнулся, вглядываясь в фото на экране.        Действительно. Изнеможенное лицо, щеки покрыты болезненным румянцем, глаза, насколько позволяет увидеть качество фотографии, блестят. Шея напряжена, плечи разведены, словно ему между лопаток воткнули нож, и он инстинктивно сжался, спина ровная-ровная, как если бы все позвонки спеклись между собой в единый монолит. — Смотри, я видео сняла, — Барановская пролистнула назад, нажала на экран, запуская.        Танец отражал всю суть болезни, даже точнее и ярче, чем планировалось, красивее, чем хоть кто-нибудь мог представить, страшнее, чем Юрий думал.        Первые минуты полторы Плисецкий двигался плавно, лишь на паре моментов судорожно взмахивал руками или останавливался. Остальное время он был, как сломанная кукла-марионетка. Он метался по льду, будто что-то искал, ошибка в первом прыжке выглядела гармонично на фоне всей программы. Лилия увеличила изображение. — Я закрывал глаза? — он резко тыкнул в центр экрана, останавливая изображение в тот момент, когда это было особенно заметно. — Правильнее было бы сказать: ты порой их открывал. Ты невозможен. — Координация? — Да, ты, — она притянула Юру к себе, целуя в макушку. — Настолько хорошо знаешь свое тело и чувствуешь лед, что я могу с гордостью назвать тебя своим преемником. — Спасибо, я… — «старался» явно не подходит. — Не знал, что так могу. А… Вы видели Кацуки Юри? Как он? — почему-то было необходимо знать, что у него все хорошо. Насколько вообще может быть «хорошо» у человека, которого он, Юрий, кажется, неосознанно убил.