Видели ночь...

       Привет всем, кто остался со мной, кто читал эти 111 страниц первой части. Хочу сказать, котяточки, что она подошла к концу и с этой главы начинается вторая~ Приятного прочтения=^•^=        Восхитительное чувство, наполняющее теплой дрожью все тело целиком, чувство, когда на грудь после тяжёлой борьбы и полнейшего нервного истощения ложится прохладный кругляш. Золото.        Юрий широко улыбается, машет в камеру пойманным тигром и цветами, целует медаль, мысленно хмыкает: «Мое золото, я скоро приеду, жаль, ты не смог выступить… Дебила кусок!». Он лишь догадываться, что там, далеко, Отабек Алтын до побелевших пальцев сжимает телефон, всматриваясь в родные черты. Он заметил, как Юра поднял глаза и, смотря прямо в камеру, поцеловал медаль. Улыбнулся.       Отабек был счастлив за Юрия. Ему почти не было обидно, что вместо него на соревнованиях выступил почти не подготовленный юнец. Его страна все равно получила медаль в свою копилку, хоть и бронзовую. На самом деле, Алтын сомневался, что если бы катал он, медаль была бы иной. Всё-таки он достаточно «деревянный», а мелкий очень пластичен. Пускай он не может прыгать четверные, зато коронка — тройной аксель — выше всяких похвал.       Юри тянула серебряная медаль, ломала шею, оставляла буро-сиреневые полосы на персиковой коже. Хотелось сорвать ненавистную ленту, зашвырнуть куда-нибудь подальше, чтобы не видеть. Выкинуть из памяти. В голове набатом билась мысль: «Снова облажался, был ли смысл оставаться на льду? Тряпка, не смог обойти едва живого ребенка».        Тяжело стоять под всеобщими взглядами, не понимающими, что серебряная медаль — это позор. Эти люди не знают ничего, говоря, что он, Кацуки, молодец. Они не осознают, что, хваля, делают хуже, раздирая ржавыми щипцами его душу.        Он не знал, как будет смотреть в глаза Минако, не знал, что в своё оправдание скажет при встрече Виктору. Им же все равно, наверное, придется поговорить, возможно, не сейчас и даже не завтра, может быть, через неделю, две, месяц, но разговор должен состояться.       Кацуки почти сбежал со льда, запинаясь о зубцы, сжимая чёртову железку, провожаемый сотнями взглядов Юри чувствовал, что внутри него пылают лёгкие, словно он тонул. Он начал понимать, почему некоторые люди умирают — потому что не могут вынести тяжесть провала, проигрыша самой судьбе. Синтоизм не осуждает суицид.        Он дернулся к раздевалке, рассчитывая, что можно разбить зеркало и вскрыться в ванной. Стоя перед зеркалом, Юри рассматривал себя. — Жалкое зрелище…        Плисецкий стоял у приоткрытой двери, наблюдая за Кацуки, тот его бесил, но, в некоторой степени, Юра сочувствовал ему; лишился тренера, мужа и вновь упустил золото, которое пообещал стране. Как от такого не признать себя жалким?       Юри снял коньки, встал на кафель, слегка приподнялся, переступил с ноги на ногу, стиснул жёсткую кожу голенища и, размахнувшись, ударил по зеркалу. Плисецкий замер, широко раскрыл глаза, буквально забыв, как двигаться. Кто бы мог подумать, что Кацуки склонен к вандализму. Юрий пропустил тот момент, когда Юри резко сел, хватая один из осколков, его почти парализовало.       Как бы сильно Плисецкий не желал остановить Кацуки, он не мог сдвинуться с места, к горлу подступил ком, а сердце билось, как будто он пробежал марафон, ему было страшно. Юрий начал задыхаться. С той стычки перед первым прокатом он не пил таблетки, потеряв их.       Дрожащей рукой Юри поднес осколок к запястью, задрав рукав олимпийки, думая, что тонкая ткань, похожая на лайкру вряд ли будет сильно мешать.       Когда Кацуки резанул первый раз, он понял, что костюм все-таки мешает, поэтому, с деланным спокойствием, сев поудобнее на колени, он отложил кусочек зеркала, стянул перчатки, снял с пальца резиночку, которая не позволяла рукавам задираться во время выступления, закатал рукава. Долгим взглядом осмотрел бледные, чистые, без единого изъяна запястья и предплечья.       Юрий сполз на пол, царапая стену, ещё находясь в сознании, но без возможности даже произнести слово. Кацуки резко и сильно провел по запястью, моментально одергивая руку, ощущая боль, которая отрезвила его, но порез уже был достаточно глубокий, чтобы кровь начала течь сквозь прижатые к коже пальцы, заставляя их скользить, вынуждая ослабить хватку.       Юри не мог вспомнить, что делать, словно все то, что он читал, учил в школе, смотрел в интернете «а вдруг что», вылетело у него из головы, вид собственной темно-вишневой, венозной крови пугал до головокружения и тошноты.       Нащупав рукой олимпийку, он начал обматывать ей руку, думая лишь о том, как добежать до медпункта.

*** *** ***

      Виктор смотрел соревнования, стискивая пачку сигарет в кулаке каждый раз, когда Юри оступался или не докручивал, это бесило, в первую очередь потому, что Никифоров учил его делать все это, и Кацуки справлялся со всеми прыжками без каких-либо проблем, но на гран-при он казался юниором, который подсмотрел программу и теперь копировал.        Он не испытывал к бывшему мужу ничего кроме сожаления, словно бы этот год он жил под действием приворотного зелья, а теперь его действие спало. Виктор прекрасно понимал, что в том, что они расстались, виноват именно он сам, но теперь даже не жалел. Никифоров верил, что в той форме, в которой Кацуки сейчас, ему ничего не стоит найти кого-то, кто будет его ценить, например, ту же Бабичеву, даже если он сам в Россию приедет теперь максимум на соревнования, она вполне может сбежать в Японию, забеременеть и стать образцовой мамочкой для двух сыновей, которых, кстати, Юри всегда хотел.       Никифоров начал понимать, что страдал скорее по привычке, как если бы он был зависим от наркотиков. Это ведь так удобно знать, что ты состоишь в официальных отношениях и все, вроде как, серьезно. Почему-то это осознание пришло именно сейчас, а не тогда, когда остыли чувства, ещё в марте этого года.       Они были вместе по инерции. Даже Юри осознал это, выбежав из раздевалки, не заметив сидящего за дверью Плисецкого.       Сидя на кушетке перед медсестрой, Кацуки, размышляя о том, что так сильно его задело, вдруг понял, что во время ссоры с Юрием меньше всего он ревновал Виктора, скорее ему нужно было просто кого-то обвинить, и этим кем-то стал Плисецкий.       А вот стресс перед соревнованиями и последующий проигрыш «довели до ручки».       Парень из волонтёрского состава сидел перед не приходящим в сознание Юрием и хлестал его по щекам, проговаривая про себя: «Пульс есть, дыхание есть, реакция зрачка на свет есть».       Для того, чтобы позвать кого-то, его подорванного нервного состояния не хватало, сегодня Юрий был уже четвертым человеком упавшим в обморок. Вот только он все никак не мог очнуться, и это пугало. — Юрий! Юрий! — русское имя из уст американского парнишки звучало немного иначе, даже, словно бы, мягче, звука «р» как такового даже не было.       Аллен надавил костяшкой в ямку над верхней губой, слегка провернул, Плисецкий застонал, но не открыл глаза, только веки задрожали. — Yuri, can you hear me? — ещё раз ударил по щекам, но чуть слабее, сжал мочки ушей. Юра открыл глаза, стараясь понять, кто перед ним. — Что? — он сейчас не был способен в полной мере воспринимать даже родную речь, об английской даже говорить не было смысла. — I’ll call a doctor, — Плисецкий буквально подскочил, моментально пожалев о своём поступке, голова закружилась, а перед глазами все поплыло. — Не надо доктора… Я сам… — он кивнул, поднялся, на этот раз как можно медленнее, натянуто улыбнулся встревоженному Аллену и, хватаясь за стены, пошел, заглядывая в раздевалку, замечая разбитое зеркало, кровавые разводы и отмечая, что Кацуки, скорее всего, уже перевязан или зашит.