Видели ночь...

      Глава написана под «Rammstein — Sonne», «My darkest days — Save me» и «Marina and the Diamonds — Starring Role»       Мила устало смотрела слегка мутными, от количества выпитого алкоголя, глазами в стену за придерживающим ее Юри.       На самом деле, она совершенно не понимала, зачем напилась. Просто было обидно, что даже рядом с потенциальной парой Кацуки все равно думал не о ней, смотрел не на нее.       Видно же, что между ними уже ничего нет и быть больше не может. Виктор даже не смотрит в его, Юри, сторону, зато он, как собачка, едва ли не слюнями истекает. — Юри… Ты любишь его, несмотря ни на что? — он упала на кровать спиной, смотря на него снизу вверх, рассматривая взъерошенные ее рукой волосы, как по лбу скользнула капелька пота. Отвернулась, скривив губы в брезгливой гримасе. Прикрыла глаза, ощущая, как под весом чужого тела прогибается кровать. — На самом деле… Думаю, что нет, кажется, мы особо-то и не любили друг друга никогда. Страсть, да, была. Но не больше… — Бабичева усмехнулась. Она не верила его словам, о гармоничности пары Виктора и Юри слагали легенды, придумывали, как они назовут детей, найдя суррогатную мать, фанаты пели дифирамбы и равнялись на них. Всегда вместе, тепло улыбающиеся, постоянно на автомате касающиеся друг друга, они выглядели… Так идеально, правильно, что сводило зубы, хотелось разбавить эту цистерну меда хотя бы одной ложкой дегтя, а лучше ведром.       Вот и разбавили. Неадекватный, пьяный подросток с Виктором на фотографии в желтой газетенке. Казалось бы, прекрасная возможность. чтобы почти кричать: «Обрати на меня внимание! Я здесь! Я буду тебя ценить, искренне любить, я буду рядом, не буду шляться по чужим постелям, посмотри же на меня…».       Но почему-то Кацуки, напротив - замкнулся в себе, обособился от всего мира и больше всего от нее, а ведь это она, она открыла ему глаза на шлюху-Никифорова. Хотя, наверное, сыграло правило: «Гонцу, принесшему плохую весть, первому голову с плеч». — Я думаю, было бы правильно тогда ограничиться отношениями тренер-воспитанник, не переходя на нелепости с помолвкой. Знаешь ведь, для того, чтобы заняться сексом, вовсе не обязательно иметь кольцо на пальце и штамп в паспорте, достаточно места, времени, немного лубриканта и презервативов, — Мила резко села, толкнула его, нависла, пьяно щурясь и безумно, даже хищно улыбаясь. — Прекрасный подход, займемся? — Кацуки ошалело на нее смотрел, вжавшись спиной в покрывало, стараясь максимально отодвинуться, от грязно улыбающейся девушки. — Ты не в себе, Мила, тебе надо поспать… — попытка поднырнуть под руку, чтобы уронить Бабичеву на кровать не увенчалась успехом, девушка достаточно крепко упиралась руками в кровать, а после и вовсе уселась ему на бедра, принимаясь стягивать туго зашнурованное платье через голову.       Юри подумал, что он будет первым мужчиной, изнасилованным женщиной, ему не стоило пить даже те несчастные два с половиной бокала. Может быть, тогда бы руки и ноги слушались его лучше и он мог бы сделать гораздо больше, чем просто довести невменяемую Милу до номера, он, возможно, смог бы сейчас сопротивляться.       Бабичева нахмурилась, не обращая внимания на по-настоящему жалкий вид, восседала гордо, уверенно рассматривая почти напуганного Кацуки. Что-то в его взгляде заставило Милу неожиданно сжаться, сползти с его бедер и, обняв себя за плечи, начать шумно, с всхлипами и стуком зубов плакать. Она подвывала, царапала красноватую нежную кожу, оставляла стремительно наливающиеся сукровицей глубокие даже для ее ногтей царапины. Но боли Бабичева, кажется, не чувствовала, она захлебывалась рыданиями, вытягивала шею, задирая подбородок, и кричала.       Кацуки не знал, что делать, он лежал, приподнявшись на локтях, с истерикой во взгляде наблюдал за убивающейся Милой. — Пошел вон! — она загнулась на кровати, утыкаясь носом между коленей, ее мутило. Юри помотал головой, но отполз подальше, кривясь от отвращения, зная, что за этим, скорее всего, последует.       Милу вырвало на пол, потом она еще минуты две всхлипывая, вытирала рот смятым платьем, и ее еще раз вырвало, Кацуки старался не смотреть, но и не уходил, в какой-то момент сев рядом, аккуратно собрал спутанные, чуть жесткие от краски волосы, как оказалось, не зря. Он уже не знал, что выходит из Бабичевой, весь алкоголь, который в ней был, «вылился» еще в первый раз. Теперь ее морозило, Мила тряслась и стучала зубами, изредка содрогаясь в рвотных приступах. — Воды? — Бабичева закивала головой, в который раз подаваясь вперёд от спазмов в глотке и желудке.       Мила пила громко, обливаясь, игнорируя стакан, прямо из литрового графина, зажмурившись и заправив влажные от пота волосы за уши. От косметики на лице остались лишь разводы. Слипшиеся ресницы, покрытые неровным румянцем щеки и дрожащие руки, из-за чего большая часть воды выливалась на обнаженную крепкую грудь, все тело покрыто мурашками и побледнело.       Она действительно выглядела потрёпанно и, как казалось Юри, отвратительно, но он все равно сидел, без стеснения рассматривая тело, понимая, что оно не идеально, особенно сейчас. Бабичева зажималась, протрезвев, но почему-то ей не хватало смелости взять хотя бы покрывало, чтобы закутаться в него. Она только выше подтягивала острые коленки, пытаясь спрятать мокрую грудь и живот, но тогда Юри заметил и несколько уродливых старых шрамов сбоку примерно на пол ладони ниже ребер. Даже несмотря на крепкие мышцы бедер, ближе к ягодицам все равно растяжки — последствия пубертатного периода, на спине бледные, тонкие, незаметные шрамы — резкий скачок роста. Но эта неправильность привлекает внимание, притягивает, Кацуки раз за разом останавливался взглядом на россыпи мелких родинок на ребрах. — Не смотри на меня… Мне надо одеться, — Юри послушно отвернулся, слушая шорох покрывала, звук открывающегося чемодана, тихое бряканье застёжек. — Надо… Наверное, горничную вызвать… — тихий робкий голос. Кацуки, не оборачиваясь, пожал плечами. — Надо…

*** *** ***

      Мила сидела рядом с дверью, пока в номере убирались, тихо ворча на непонятном сейчас английском о том, что эти русские пить не умеют.       На что вообще можно было надеяться? Кацуки так легко рассуждал о том, что любви не было, что казалось, будто ему все равно, расстались и расстались. Даже не верилось, что именно он ходил, словно с тучей над головой, царапал ногтями руки и шугался каждого, кто называл Никифорова ублюдком.       Складывалось ощущение, что вся эта ранимость, робость и страх даже перед Плисецким - не больше, чем талантливо созданный образ, чтобы было меньше сопротивления по пути достижения целей. А ещё что-то в его взгляде, которым Юри одарил ее, Милу, перед уходом, пугало. Это "что-то" было неправильным, и взгляд был чуждым нежным чертам лица.       Она вспомнила, как он, почти нежно придерживая ее, посадил на пол и, присев перед ней на корточки, заглядывая в глаза, проговорил четко и ровно: — Не умеешь пить, не пей, — и ушел.       Мила уронила голову на руки, ее снова тошнило.       В номере холодно, пар идёт изо рта, на ковре чуть влажное пятно, новая постель и раздернутые длинные тяжелые шторы, открывающие вид на город с яркими вывесками магазинов, с фонарями и ярким светом дорог. Все это перебивало ровное свечение луны, которая казалась ещё более тусклой и сиротливо ютилась на кобальтовом небе, ее мягкое свечение не доходило до комнаты, перебиваемое неоном реклам. Мила вдруг захотела оказаться у себя дома, там, где, чтобы добраться до Юбилейного необходимо ехать с двумя пересадками, где единственное, что может перебить луну — это свет в самой комнате, потому что в спальном районе не так ярко, пёстро и глупо, как в самом центре города.       Она уснула на заправленной кровати, обнимая подушку, тихо всхлипывая и ежась от холода во сне.