Видели ночь...

      Юрий метался по постели, во сне стараясь избежать неминуемого, он выл, всхлипывал и сжимал в кулаках простынь. Это то, что увидел Виктор, зайдя проверить его покой. Плисецкий бился в истерике, не просыпаясь, будто бы не мог выбраться из глубокого омута страха, и лишь черт знает, что ему снится. Виктор присел на кровать, неуверенно, вкладывая в это прикосновение все своё спокойствие, погладил его по голове, отчего Юра резко сел, отскочил, смотря загнанно и испуганно, отползая к окну от взволнованно смотрящего Виктора. — Юрий… Ты принимал сегодня лекарства? — ни в грамм не поверил удовлетворительному кивку. — Ложь. Где они, я сейчас принесу, — Никифоров говорит жёстко, твердо, но даже несмотря на это, забыв, что не должен доверять, да и не доверяет, Юрий в это мгновение понял, что верит Виктору - лучше уж быть под его крылом, когда его заставили почти силой охранять, чем одному. — В ванной, на раковине… И воды, — робко встретился взглядом с ним, сразу же опуская глаза. Сейчас душа слишком хрупкая, не стоит ранить ее о стекло сотни раз разбитой и сломанной души Никифорова. Плисецкий пил жадно, несмотря на то, что выпить необходимо было всего три таблетки. — Спасибо, — ему все ещё страшно, а осадок от сна заставляет трястись, но уверенность, что все это минут через сорок закончится, успокаивает. — Что тебе снилось? — Виктор стоит перед ним, скрестив руки на груди, холодный и властный, не такой, как был на корпоративе, но так спокойнее, чем когда он в лживо-доброй маске. Юре даже симпатична эта жёсткость во взгляде и позе, забавно, Юри не переносит ее, ощущая будто смотрит в зеркало, когда в Никифорове на эмоциях проскальзывало это. — Забей, тебя это не касается, — упал спиной на подушки, закрывая глаза, мечтая вновь уснуть. — Завтра домой возвращаемся, — кровать прогнулась под весом Виктора, Плисецкий недовольно открыл глаза, чувствуя, как в желудке начинает тревожно щекотать от близости наедине. Нет, он ошибся, не верит, совершенно. Но Никифоров лишь накрыл его одеялом, медленно моргая, едва держась на ногах, и, кивнув, ушел. Вновь оставил Юрия наедине со своими дьяволами и монстрами, являющимися во сне часто с его, Виктора, лицами, иногда с чем-то липким, текучим вместо головы, все силуэты были разными всегда, многие в крови, с удушающим запахом трупного яда, разлагающего плоти, но только его образ не менялся, обнаженный, с синяками на руках и шее, с кровоточащими глазницами, внутри которых поблёскивают стеклянные импланты с убийственно мертвой синей радужкой. Когда Юрий задремал, к нему постучали, он поморщился, ощущая тяжесть в голове, аккуратно поднялся с кровати, тело было слабым после седативных, зато было спокойно. — Кто? — Я, Юр, — по голосу, кажется, Мила, но открывать не хочется, что-то не так. Медленно, неслышно Плисецкий отошёл к стене, подумал, что все в их клубе больные ублюдки с таким количеством дерьма внутри, что не стоит трогать. Своими пьяными, неконтролируемыми выходками он словно бы толкнул каждый «сосуд», и у каждого проснулись внутренние черти. Та дружеская атмосфера, которая была столько лет, оказалась красивой картинкой, все они, фигуристы, были настоящими психами. — Я не од…ин! — пьяное поскребывание по двери ногтями прекратилось. — А с кем? — промелькнули те самые сестринские нотки, достаточно искренние. — Неважно, — Юрий вцепился себе в шею ногтями, начиная подрагивать, слыша свой пульс, глухо и часто звучащий в ушах. — Господи, да не пизди ты, один в номере, пусти, мне не хочется одной напиваться, — или Плисецкий опять ошибся, и Бабичева всегда была искренней? Он прислонился лбом к двери. — Мил… Что делать? Я будто вижу в каждом из наших, даже в тебе, конченого психа, способного даже на убийство, меняющего маски с «милый котёнок» до «уебищная сука» в зависимости от ситуации… — тихо вздохнул, открывая дверь, не обращая внимания на почти наготу Бабичевой, пустил ее. — Не знаю, Юрка, сама тоже самое вижу, особенно в Кацуки заметно, — устало валится на кровать, проливая на белые простыни вино, не замечая этого. — Иногда и я себе кажусь той ещё двуличной мразью, только потом доходит, что за двуличность я принимаю нормальную смену настроения и ревность… Будешь пить или нельзя? — Нельзя, но буду, если проследишь за мной… — смотря на потемневшее постельное белье, Юра понимает, что хочет налакаться, потому что запутался, потому что не понимает, можно ли верить хоть кому-то, даже… Можно ли верить Отабеку, если он оказался настолько влиятельным, что заставил Виктора стать личным телохранителем Плисецкого. — Ну, у меня ещё… Полторы бутылки, на двоих самое то, — она подтянула сползающий лиф платья. Мила с Юрием действительно имели очень тонкую, почти семейную связь, они не раз жили вместе у Лилии и Якова в одной комнате, когда для них готовили специальную программу, но сейчас Юра не верил и ей тоже, никому не верил, это пугало. — Шобишь? — подала полупустую пачку, указала на балкон. — Угу, что куришь? LM? Сойдёт… Стало очень спокойно, стоять вот так, курить, оба опустившиеся, пьяные. Мила плакала, рассказывая о Юри, Плисецкий слушал, ничего не говорил, иногда обнимал, просто не зная, что в таких ситуациях делать. Бабичева совершенно не умела пить, ее рвало постоянно, но странно, что Юра не испытывал к ней отвращения, скорее, просто понимание. — Пойдем, Мил… Спать пора тебе, ложись, — он был немного удивлён, что не чувствовует себя пьяным, ему просто жарко, печет щеки, он явно захмелел, но это незаметно. — Да… Пора, — она вновь затянулась, выкинула окурок, собираясь уходить. — Ложись у меня… Плисецкий сидел на кровати около Бабичевой, перебирал ее сожжённые сотнями покрасок и завивок волосы и думал о том, что она ему рассказала. Юрий никогда не думал, что Кацуки такой же, как Виктор, внешне непосредственная, невинная овечка, а по сути — расчётливый ублюдок. Как и все. Как, наверное, он сам.