Видели ночь...

      Двое сидят на запасной лестнице отеля, в сумерках сложно понять, как они выглядят, лишь то, что тот, что справа, кажется, седой, а слева — пониже его. На полу - на папке с документами - валяется упаковка микротаблеток, рядом бумажки, зажигалка и сигареты. Столкнувшись с Виктором тридцать минут назад, Юри не испугался, после произошедшего в номере с Милой он был буквально опустошен, ему было стыдно, что-то чесалось в желудке, щекотало над подвздошной костью и давило на переносицу. Кацуки безразлично посмотрел на Никифорова, встретившись взглядами, не стал отводить свой, потухший и усталый. — Не хочешь… Успокоиться? — тихий, слишком добродушный шепот. Юри понял, что напрягало его весь вечер, когда он смотрел Виктору в глаза. Расширенные зрачки. Темнотой будто бы заполнило всю небесно-голубую радужку, оставляя лишь подернутую пьяной пленкой пуговку. Почему-то только сейчас Кацуки подумал, как так, что Юра не заметил. Ему не нравится сидеть рядом с Никифоровым, он не боится и не опасается, но всё-таки какое-то чувство глухой тревоги, пугающее, тянущее. — Открой рот, Юри, — Виктор говорит чуть хрипло, с придыханием, будто бы соблазняя. Его руки не до конца его слушаются, а перед глазами яркие пятна, даже лицо Кацуки чуть искажено, и Кацуки почему-то доверчиво открывает. Никифоров чуть пьяно целует его, толкая языком таблетку, взяв за подбородок, не позволяет отстраниться. Юри понимает, что скучал по этим грубым, властным поцелуем, или это ещё алкоголь не отпустил? Но он отзывчиво льнет к нему, даже чувствуя самодовольную улыбку. Ему нравится быть ведомым, ощущать себя слабым в чужих объятиях, знать, что с ним могут сделать что угодно на этой псевдочистой лестнице, пахнущей хлоркой, наполненной сотнями звуков из номеров. За Виктором не заржавеет прямо сейчас подмять его под себя, крепко сжать, царапая издевательски длинными ногтями возбужденные соски. ЛСД действует удивительно скоро, словно бы на буйного транквилизатор. Моментальный подъем чувств, невероятная легкость и яркие, как солнечные, блики перед глазами. Нарастающая тяжесть в животе и смех Виктора, словно бы сквозь плотный картон. Искры яркие, красочные, особенно, если отдаться ощущениям, закрыв глаза. Совсем не важно насколько злорадно и по-блядски смотрит Никифоров, если он не прекращает сжимать пах Кацуки, показывая свое главенство. Как же все-таки хорошо, почему он раньше отказывался? Таблетка полностью растворилась, оставляя после себя сладковатое послевкусие, такое, что хочется причмокнуть и попросить еще таблетку. Юри пытается что-то проговорить, но из горла вырывается хриплый вздох, когда Виктор по-свойски берет в рот. Он сосет ему здесь, на лестнице, где может увидеть любой случайный постоялец, сфотографировать, выложить в сеть на всеобщее обозрение. Никифорову-то уже плевать, он всегда был крайне скандальной личностью, но Кацуки… А впрочем, это не так уж важно. Виктор, ухмыляясь, наблюдал за стонущим Юри, желая узнать, что же ему видится. Такая прекрасная перспектива: оставить Кацуки сейчас, в наркотическом опьянении, стягивающим с себя узкие официальные брюки, под действием ЛСД толкающим бедрами. Никифоров хмыкнул, кажется, у него достаточно приятный трип, чтобы привиделся секс, перед приемом должно быть очень хорошо. Марка не давала ничего нового, лишь обостряла то, что и так есть. — Крошка, Юри, и кого же ты трахаешь? Куда? — легко провел пальцами поверх брюк, надавливая на затвердевший член, облизываясь, растягивая губы в улыбке. Кацуки испуганно дернулся, выгибаясь, вскрикивая. Не понимая, когда это вместо Виктора ему стал сосать Юрий, гаденько улыбающийся, оставляющий синяки, до боли сжимающий молочно-белые бедра, кусающий тонкую кожу. Юри бы хотел отползти, но Никифоров держит его за плечи крепко, ведет ладонями по груди, давит на шею. Почему-то Кацуки это нравится, и он двигает тазом навстречу жаркому рту Плисецкого. Виктор стоит у окна, с садистским удовольствием наблюдая за мечущимся Юри, тот то замирает и раскрывает рот в беззвучном крике, то протяжно, тонко стонет. Никифоров смеется, подпирая подбородок указательным пальцем. Ему нравятся наблюдать за этим театром одного актера, играющего то сцены мучения, то безумного удовольствия. В какой-то момент все просто закончилось, Кацуки лежал на полу, вытянувшись по струнке, с позорным пятном на брюках. Виктор улыбался.