Видели ночь...

       В самолете холодно, Миле не нравится, её морозит, но, может быть, просто недостаточно отошла после вчерашней пьянки, Юрий, так вообще спит, иногда вздрагивая во сне, прижимаясь к Якову, который задумчиво смотрит перед собой на сиденье, в котором дремлет Никифоров. Фельцман думает, что Виктор заигрался, и все его маски перемешались, мешая пониманию, что он вообще за человек. Возможно, просто дитя, требующее внимания, а возможно, запутавшийся взрослый.       Яков знает гораздо больше, чем говорит. Его считают несдержанным, эксцентричным тренером, так оно и есть, но, ко всему прочему, он достаточно мудр. Он вырастил не одно поколение фигуристов. Кто-то был «труднее», кто-то «легче», но все они были его детьми, и за всех он переживал. Даже Юри. За почти год породнился даже он.       Слухами земля полнится, Фельцман знал, кто и что вчера пил, по какой причине и из-за кого. Знал и о наркотиках, планировал провести долгий разговор с Виктором, пусть он и не станет слушать, но сказать всё, что думает, Яков просто обязан.       Юра вдруг вытянулся в неудобном кресле, случайно пнув сиденье перед собой, вызывая тихую ругать Никифорова, но взгляд Фельцмана прервал поток недовольства.       — Он взял своё золото, несмотря на состояние, пусть отдохнёт спокойно, не лезь, Виктор, — вроде бы одинаково голубые глаза у обоих, но у Никифорова этот цвет кажется ненастоящим, подёрнутый глянцевой плёнкой, стеклянный, как поверхность произведения талантливого стеклодува. Фельцман улыбнулся. — Зайди по приезде ко мне в тренерскую, — откинулся на спинку кресла, давая понять, что разговор окончен.       Плисецкий не спит, тревожно слушая, боясь, что за спиной говорят о нём, едва сдержался, чтобы не открыть глаз, когда Фельцман косвенно похвалил его. Возможно… Возможно Якову можно верить, но не хочется, Виктор ведь его воспитанник, более того – сирота, значит, слова Фельцмана были одними из самых значимых, а если так, то разве можно доверять тому, кто вырастил подобного ублюдка? Юра не верит ни одному из них, хмурится, словно бы во сне, поджимает губы, едва-едва отодвигаясь от Якова, стараясь дышать ровно, чтобы он не понял, что Юрий не спит.       Родной Юбилейный встречает сотней шариков и конфетти, от каждого хлопка, стоя под осыпающимися блёстками, Плисецкий всё больше чувствует себя не в своей тарелке, будто не его сейчас чествуют, а, хотя бы, Милу, привёзшую на родину серебро, или юниоров с золотом и бронзой, но нет, подавляющее большинство плакатов содержат его имя, и кричат именно его фамилию. Пли-сец-кий.       Юре хочется сбежать из этой толпы, он ощущает, как сердце бьётся где-то чуть выше адамова яблока, мешая дышать. По щекам текут частые, мелкие слезы, но все думают, что это от счастья. Не может же он быть огорчён тем, что вот уже второй год чемпион мира. Юрий боится, руки холодные, кажется, если он посмотрит на них, то увидит синевато-бледную обмороженную кожу.       Он не сопротивляется, когда Бабичева, подхватив под руку, уводит его в туалет, плевать, что женский, умывает, заботливо убирает волосы с мокрого, испуганного лица.       — Юрка, тебе плохо? — Мила присела перед ним на колени, растирает кисти, которые колет, как если бы они действительно были обморожены.       — Нет… Кажется… — смотрит в искренние глаза, касается ладонями щек и запечатывает поцелуй в лоб, прикрывая глаза. — Не переживай, всё хорошо, — обнимает за шею, так же садясь на пол.       — Юрка, Юрочка, — Бабичева уткнулась ему в плечо, тихо и судорожно всхлипывая, совсем не успокаиваясь от мягких прикосновений к волосам. — Такой взрослый, — отстранилась, внимательно смотрит. — Ты всегда таким был?       Очередная попойка, но теперь на родине, из алкоголя: шампанское, есть глинтвейн, который мелкими глотками цедит Отабек, придерживая бокал здоровой рукой, всматриваясь в толпу, делая вид, что заинтересован в разговоре со своим тренером, который отчитывал его за неаккуратное вождение.       — Алтын… Мальчик мой, точно не хочешь вернуться? Уверен, что тебе нормально тренироваться с чужой командой? Если что-то не так у нас, ты скажи…       — Всё хорошо, Денис Жусупбекович, правда, — криво улыбнулся, затем чуть шире, заметив Юрия. — Я пойду, до свидания! — он сбежал так стремительно, что Тен даже не поверил, что это Отабек, поставил бокал на стол, уронив его, куда-то рванул.       В коридоре темно и тихо, музыка из зала доносится едва-едва. Юрий смотрит на Алтына, неверяще, щурясь, потом трогает подбородок — колючий — трётся о него щекой, наконец прижимаясь.       — Бека… Как ты? — почти две недели Плисецкий не мог нормально поговорить с ним даже по телефону, тренировки, откат, фанаты. А ему так хотелось просто услышать: «Юрочка».       — Хорошо. Ты молодец, — шепчет, прижимая к себе одной рукой, другой лишь легонько приобнимая.       Юра тянется за поцелуем, жмурится, краснеет, обнимая Отабека за шею. Алтын целует нежно, но собственнически, сминает губы, проводит по ним языком, чуть кусает.       Улыбнувшись, Мила уходит обратно, кажется, её мальчик — самый счастливый в этом здании, совсем не из-за медали.       Юри нет, он в Японии, вернулся к старому тренеру, будет теперь вновь выступать за свою страну. От этого грустно и тянет под ложечкой, хочется сесть у стены и заплакать, взахлёб, навзрыд. Мила и сама не понимает, почему последние два месяца так эмоционально нестабильна, это раздражает.       — Мила, ты Юрия видела? — Господи, как же Бабичева ненавидит обладателя этого голоса. Из-за него Кацуки несчастлив, из-за него он уехал, из-за него она не скоро увидит Юри.       — Нет, Виктор. Но тебя искал Яков, — ушла, лишь бы не касаться Никифорова, больно ударилась плечом о стену.