Странные чары

Тяжесть молчания в хижине давила на виски сильнее, чем любое заклинание. Дым от сигареты Драко висел сизой пеленой, смешиваясь с запахом старых бревен и страха. Я перебирала флакон духов в руках, этот крошечный осколок другой жизни, и понимала — держать их в темноте больше нельзя. Мы все уже по уши в этой трясине. И если есть хоть призрачный шанс выбраться, он требует полного доверия. Даже к тем, кому доверять страшно. Я поставила флакон на стол с тихим стуком. Звук заставил Драко поднять на меня усталый взгляд. — Есть вещи, которые вы должны знать, — начала я, и мой голос прозвучал хрипло от волнения. — О Лорде. О том, почему он не может умереть. И почему Гарри… почему Гарри так важен. Я рассказала. О крестражах. О дневнике, о кольце, о чаше, о диадеме. О змее. О том, что частичка души Темного Лорда сидит и в Гарри. Я выложила все, как карты на стол, наблюдая за их лицами. Драко побледнел еще больше, его пальцы сжали сигарету так, что табак рассыпался. Он выглядел так, будто его физически тошнило от этой информации, от масштаба чудовищности, в которую оказался втянут его род. Скабиор же слушал, не двигаясь. Его лицо было каменной маской, лишь в глубине серебристых глаз пробегали всполохи, будто отражение молнии в глубокой воде. Когда я закончила, он долго молчал. — Разделенная душа… — наконец произнес он, и в его голосе звучало не удивление, а мрачное узнавание. — В легендах моего народа есть подобные истории. О черных колдунах, что пытались обмануть смерть, цепляясь за мир костьми, кровью и камнем. Их тени нельзя было рассеять обычным огнем или сталью. Он подошел к камину и протянул руку к пламени. Огонь потянулся к его пальцам, но не обжег. —В сказаниях говорится, что такие призрачные сущности, искусственно привязанные к миру, уязвимы только перед силой, которую нельзя контролировать до конца. Перед дикой магией, рожденной в момент истинной жертвы или ярости. Или… перед оружием, несущим в себе память о древней силе. Магическими клинками, выкованными под пение ручьев и закаленными в слезах земли. Или магией стихий в их чистом, необузданном виде. Он повернулся к нам. —Число частей души… вы сказали, семь? — Я кивнула. — Семь — число завершенности в вашей магии. Но в традиции моих предков есть сила и у Восьмерки. Восемь спиц в Колесе Года. Восемь великих праздников, когда завеса между мирами тонка. Самхейн, Имболк, Белтейн, Лугнасад… В эти моменты древняя магия течет свободнее. Возможно, чтобы уничтожить такое извращение жизни, как крестраж, нужно действовать в такой момент. Или использовать силу, связанную с этим числом. Драко потушил сигарету, встал. Он выглядел нерешительным, но в его глазах горела новая, отчаянная решимость. —Вы говорите, что один крестраж… в Гарри? — его голос дрогнул. — И что Лорд хочет его заполучить обратно? —Да, — прошептала я. — И если он это сделает… —Тогда он станет неуязвим по-настоящему, — закончил за меня Скабиор. — Твоя информация, Гермиона, меняет всё. Это не просто война за власть. Это битва за саму возможность его смерти. Он внезапно напрягся, как зверь, почуявший добычу. Его взгляд стал остекленевшим, смотрящим сквозь стены. —Он… Поттер. Я чувствую отголосок. Как эхо в глубоком колодце. В нем бьется чужая, черная душа. И она взывает к своему хозяину. Его везут. Сейчас. — Скабиор схватил свой плащ. — Я должен вмешаться. Не для спасения мальчика. Для того, чтобы эта часть души не вернулась к Лорду. Она должна быть уничтожена последней, я чувствую это. — Ты...ты пойдёшь один? — вырвалось у меня. Страх за него, острый и неожиданный, кольнул под ребра. Он на секунду встретился со мной взглядом, и в его глазах промелькнуло что-то сложное. —Это моя стихия. Вода, тени, быстрота. Я не буду вступать в бой. Я украду его из-под их носа. — Он уже был в дверях. — Не выходите. И не пользуйтесь магией для связи. Лес вас скрывает, но активная магия — как факел в ночи. И он исчез, растворившись в ночи так же бесшумно, как появился. В хижине снова остались мы с Драко. Тишина вернулась, но теперь она была наполнена новыми, чудовищными знаниями. — Ты веришь ему? — тихо спросил Драко, не глядя на меня. —У меня нет выбора. И у тебя — тоже. — Я вздохнула. — Но да. Верю. Он играет в свою игру, но правила Волан...Лорда для него неприемлемы. Драко кивнул, потом резко повернулся ко мне. —Я хочу помочь. Не потому, что я внезапно полюбил твою рожу, Поттера и всех остальных. А потому что… потому что если он победит, для таких, как я, места не будет. Даже для тех, кто ему служил. Он сожрет всех. И мою мать — в первую очередь. — Он сделал шаг вперед. — Я готов принести Непреложный Обет. Что буду помогать вам в уничтожении крестражей. Что не предам. Что буду сражаться против Не-Знаешь-Кого до конца. Я смотрела на него, этого бледного, испуганного мальчика, который предлагал связать свою жизнь магией, не прощающей лжи. Это был акт предельного отчаяния и мужества одновременно. —Обет требует свидетелей, — сказала я мягко. —Скабиор будет третьим. Когда вернется, — отрезал Драко. — Если вернется. *** Тем временем, в другом месте. Сломанное ребро Рона Уизли искажало каждый вдох, а в душе бушевал ураган стыда и ярости, когда он дополз-таки до знакомых мест. До Норы. Он едва постучал в дверь, прежде чем потерять сознание на пороге. В Ордене Феникса началась паника. Гарри и Гермиона пропали. Рон, полуживой, бормочет что-то про егерей, про Малфоев, про то, что Драко помог ему сбежать, но Гарри взят. О Гермионе — ни слова. Ни следа. Кингсли, миссис Уизли, Люпин — все пытались использовать любые заклинания поиска. «Гомемум Ревелио» на карте. Заклинания на её волосах, хранившихся у миссис Уизли с третьего курса - тогда она у них ночевала. Даже попытка отследить через связь палочек — её виноградная лоза и палочка Гарри когда-то были родственны, связаны дружбой. Но все результаты были нулевыми, словно она просто испарилась с лица земли. Или была скрыта магией гораздо более древней и глухой, чем все их заклинания. *** В хижине время тянулось, как патока. Беспокойство за Скабиора и Гарри грызло меня изнутри. Драко нервно шагал из угла в угол, потом начал рыться в грубых полках. Он вытащил откуда-то из глубин запасника запыленную, почти пустую бутылку какого-то темного, густого вина, без этикетки. — Нашел сокровище старого лесника, — хрипло сказал он. — Будет чем промочить горло, пока ждем своей участи. Я хотела отказаться. Но напряжение было слишком велико. Я кивнула. Мы пили из грубых глиняных кружек. Вино было терпким, сладким и невероятно крепким. Оно жгло горло, но разливалось по жилам теплом, притупляя острые углы страха. Бутылка опустела быстро. — Знаешь, — сказал Драко, развалившись на стуле и глядя в потолок, — я всегда завидовал вам троим. Не потому что вы были знамениты. А потому что у вас это было. Это… идиотское братство. Вы всегда таскались вместе, как три придурка, делили всё, даже дурацкие бутерброды. У меня… никогда такого не было. Крэбб и Гойл… они были как мебель. Громоздкая, тупая мебель. Он снова закурил. Я смотрела на него сквозь легкий хмельной туман. Его черты смягчились, высокомерие растаяло, оставив лишь усталую грусть. —Ты мог бы его найти, если бы хотел, — тихо сказала я, не в силах сдержаться. — Не обязательно было становиться таким… таким… —Малфоем? — он горько усмехнулся. — Это не профессия, Грейнджер. Это диагноз. С ним рождаются. — Он отхлебнул вина прямо из горлышка, хотя бутылка была уже пуста. — А помнишь, как на втором курсе ты ударила меня по лицу? Я фыркнула, неожиданно для себя. —Ты этого заслужил. И это было на третьем. —Еще как, — он странно улыбнулся. — Это был самый честный поступок по отношению ко мне за все мои школьные годы. Никто больше не решался. Все боялись папочку. А ты — хрясь! Мне потом неделю было стыдно смотреть на себя в зеркало. Но и… интересно. Как будто кто-то наконец увидел не Малфоя, а просто говнюка Драко, которого можно и нужно треснуть. Мы говорили. О глупых школьных склоках. О Снейпе и его вечной неприязни. О призраках Хогвартса. О том, как пахнет трава на Квиддичном поле после дождя. О библиотеке, где я проводила дни, а он — лишь изредка, чтобы списать эссе. Это были воспоминания о другой планете, о жизни, которая казалась теперь нереальной, как сон. Хмель, усталость и странная ностальгия по чему-то безвозвратно утерянному сблизили нас. Мы уже не были врагами. Мы были двумя заложниками одной беды, двумя детьми, которых война загнала в темный угол и заставила повзрослеть за одну ночь. Когда разговор иссяк, мы сидели в тишине, каждый в своих мыслях, но это молчание уже не было враждебным. За окном бушевала ночь, где шла своя, страшная охота. А в нашей хижине пахло дешевым вином, дымом и грустными воспоминаниями о том времени, когда самым страшным врагом были не Пожиратели смерти, а надменный мальчишка со светлыми волосами и девочка-всезнайка, готовая за справедливость дать ему пощечину. Как всё изменилось. И как жаль, что мы не смогли увидеть человечность друг в друге раньше.