Странные чары

Скабиор вернулся с рассветом, принеся с собой не холод тумана, а ледяную тишину. Дверь отворилась беззвучно, и он замер на пороге, впитывая картину: опустевшая бутылка, разбросанная одежда Драко, высохшая на спинке стула, и я, сидящая у камина с красными от бессонницы и вина глазами. Воздух в хижине был спертым, пахнущим табаком, терпким вином и... чем-то еще, что заставило его ноздри дрогнуть. Его взгляд, тяжелый и нечитаемый, скользнул по мне, затем по вещам Драко. Я видела, как скулы на его лице напряглись. —Веселились? — голос был низким, ровным, но в нем плескалась какая-то темная, холодная струна. —Ждали, — поправила я, вставая. Голова гудела. — Что с Гарри? —На свободе. Вонючий мальчишка с птичьим гнездом на голове. Отправил его в сторону, где пахнет ржавчиной и тоской. — Он сбросил плащ, мокрый от ночной влаги. — А ты здесь... пахнешь. Сильнее обычного. Он подошел ко мне, и в его движениях была хищная плавность, которой раньше не было. Он остановился так близко, что я чувствовала исходящий от него холодок, и медленно, почти болезненно провел рукой по моему запястью, затем поднес ладонь к лицу, вдыхая. —Дым. Вино. Отчаяние мальчишки... и розы. Все те же опаловые розы. Так ярко, будто ты расцвела под чьим-то вниманием. Это была не констатация. Это было обвинение. Глупое, дикое, не имеющее оснований, но от этого не менее жгучее. В его серебристых глазах вспыхнула та самая, первобытная искра, что заставляет самцов-кэльпи сшибаться рогами в мутной воде. —Он всего лишь ребенок, Скабиор, — тихо сказала я, не отводя взгляда. — Напуганный ребенок, который только что предложил принести Непреложный Обет против своего повелителя. Мы просто... вспоминали. О другой жизни. — Вспоминали, — повторил он, и слово прозвучало как плевок. — Хорошо для тебя. У меня таких воспоминаний нет. Только вода, холод и запах роз, который теперь стал моим проклятием. Он резко отвернулся, и напряжение в хижине достигло предела. В этот момент с лежанки поднялся Драко, бледный, с трясущимися руками, но с новым, острым блеском в глазах. Он видел эту сцену, слышал ревность в голосе Скабиора, и в его изможденном лице мелькнуло что-то вроде удовлетворения. Он медленно поднял свою палочку с пола. —Мне нужно идти, — сказал он хрипло. — Отчитаться. Сказать, что я все еще на следу Грейнджер, что я близок. Иначе... —Иначе твоя мать, — безжалостно закончил Скабиор, не глядя на него. — Иди. Вода унесет твой запах отсюда. Но помни о своем обещании. Драко кивнул мне, взгляд его был сложным — в нем было и прощание, и предупреждение, и капля той странной, пьяной теплоты, что возникла между нами ночью. Он вышел, и дверь закрылась за ним. Оставшись наедине, мы молчали. Гнев Скабиора был осязаем, как туман. Но под ним, я чувствовала, бурлило что-то иное — та же притягательность, что едва не свела нас вчера, но теперь отягощенная ядом подозрения. Я сделала шаг к нему. —Ты спас Гарри. Спасибо. Он обернулся, и в его глазах бушевала буря. —Я не для тебя это делал. —Я знаю. Но все равно. Мы стояли, разделенные сантиметрами и целой пропастью невысказанного. И тогда я, движимая остатками хмельной отчаянности или трезвым пониманием, что иначе мы сломаемся, протянула руку и коснулась его груди, там, где под мокрой рубашкой билось сердце — медленное и странное. Он замер. Потом его рука накрыла мою, прижимая ладонь к себе. —Он не должен касаться тебя, — прошептал он, и в его голосе уже не было гнева, только темная, бездонная жажда. — Этот запах... он только мой. Поняла? Это было дико, архаично, по-звериному. И от этого во мне что-то вспыхнуло в ответ. Я потянула его за рубашку на себя. —Тогда докажи, что ты его достоин. Это был не поцелуй того дня, нежное любопытство. Это было столкновение. Его губы были холодными, но внутри него бушевал огонь. Он поднял меня, как перышко, и понес к лежанке, и в его глазах не было ничего человеческого — только серебристая магия древних вод и первобытное право собственности. Я не сопротивлялась. Наоборот, я обвила его ногами, впиваясь ногтями в спину, отвечая на каждую жесткость такой же яростью. Мы были как две стихии — вода и огонь, холод и жар, древнее безумие и отчаянная, человеческая потребность забыться. Когда все закончилось, и он лежал рядом, тяжело дыша, а я смотрела в потолок, чувство вины накрыло меня холодной волной. Я предала их. Гарри и Рона. Здесь, в этой хижине, с этим существом, пока они боролись и страдали. Но странная правда, вырвавшаяся из глубин души, была в том, что Рон... Рон был мне другом. Любимым, дорогим, как брат. Но не этим. Никогда этим. И в этом осознании была своя, горькая свобода. Скабиор повернулся ко мне, и его рука легла на мое бедро — не как ласка, а как метка. —Ты моя, — сказал он просто. И это не было вопросом. *** Дни, последовавшие за этим, были странной смесью обучения, настороженного ожидания и новых, жгучих ночей. Скабиор, словно стремясь закрепить свою «победу», стал еще более требовательным учителем. Он учил меня не просто чувствовать магию, а направлять ее через прикосновение, через дыхание, через взгляд. Однажды, когда мы тренировались у ручья, и он снова обхватил меня сзади, направляя мои руки, его губы коснулись моего плеча, и магический поток, который мы создавали вместе, вспыхнул ослепительным серебром, заставив воду вздыбиться фонтаном. Мы упали в сырую траву, смеясь — он своим тихим, хриплым смехом, я — с непривычным ощущением легкости, и снова все переросло в страстную, отчаянную близость у самой воды. Но каждый раз после я ловила себя на мысли о друзьях. И вина грызла, не отпуская. *** Драко вернулся через несколько дней. Он вошел без стука, и по его лицу было видно — он принес не просто вести, а трофей. Он был бледнее обычного, но глаза горели лихорадочным блеском. Он бросил на стол маленький сверток из черного шелка и пузырек с изумрудной жидкостью. —Волосы Беллатрисы, — выдохнул он. — И ингредиенты для Оборотного зелья. От Снейпа. Он... он догадался. И дал. С условием, что я никогда не расскажу, от кого это. Я осторожно развернула шелк. Два грубых, черных, вьющихся волоса лежали внутри. —Как?.. —Она тщеславна, — коротко сказал Драко. — Любуется собой в зеркалах. Оставила гребень в одной из комнат. А про зелье... я подслушал разговор. Между ней и отцом. Он сел, его руки дрожали. —Поттер сбежал. Из камеры, запертой и охраняемой. Никто не видел, как. Нашли только... тину и грязь, как будто через пол просочилась река. — Его взгляд метнулся к Скабиору, стоявшему в тени. — Это был ты. Я понял. Скабиор молча кивнул. — А еще... — Драко понизил голос, хотя мы были одни. — Беллатриса хвасталась перед отцом. Говорила, что Лорд доверил ей хранить самое ценное. Что оно лежит в самом сердце Гринготса, в сейфе Лестрейнджей. И что только она знает, как пройти все ловушки. Она назвала это «сокровищем Хельги». — Он посмотрел на меня. — Это оно, да? Крестраж? Диадема. Чаша Хаффлпаффа. Да, это было логично. Безумная гордыня Беллатрисы, ее фамильный сейф... —Да, — прошептала я. — Думаю, да. План начал обретать чудовищные, но четкие очертания. Оборотное зелье. Гринготтс. Мы сидели втроем, обдумывая немыслимое, когда снаружи, совсем недалеко, может быть, на соседнем холме, прозвучал протяжный, леденящий душу вой. Не человеческий. Не звериный. Что-то среднее, полное боли, голода и нечеловеческой ярости. Мы замерли. Скабиор поднял голову, его ноздри расширились. —Оборотни, — тихо сказал он. — Стая. Идут по кровавому следу. Не нашему. Но близко. Слишком близко. Вой повторился, теперь к нему присоединились другие голоса. Хор из ночных кошмаров. В хижине стало тесно от нового, древнего страха. Наша война только что обрела еще одного, куда более дикого союзника — или врага.