Странные чары

Вой оборотней, прорезавший ночь, заставил застыть даже воздух в хижине. Он был не одиноким, а стайным — протяжным, гармоничным в своей жути. Охота шла где-то рядом. Скабиор стоял у запертой двери, его тело было напряжено до дрожи, но не от страха. От борьбы. Он сжимал и разжимал кулаки, и по его лицу, обычно столь непроницаемому, пробегали судороги. Его серебристые глаза потускнели, стали мутными, как вода в болоте. — Они идут по старому следу, — прошептал он, голос был хриплым, чужим. — Но почуют нас. Любой запах страха… любой всплеск панической магии… Они как гончие. — Мы можем защищаться! — выпалила я, сжимая свою палочку. Драко уже вскочил, тоже готовый к бою. — Твои заклинания, его жалкие щиты… — Скабиор резко обернулся, и в его взгляде было что-то дикое, нечеловеческое. — Они только раззадорят их. Им нужна плоть. Кость. Кровь. Чтобы остановить стаю, нужно показать большее чудовище. Он прислонился к стене, будто его тошнило. —Я долго… очень долго глушил это в себе. Жил среди вас, людей, на их правилах, на их слабой магии. Но кельпи… ему нужна дикость. И сила. Чтобы призвать её, мне нужна… живая кровь. Человеческая. Не как пища. Как ключ. Как приглашение той части меня, что спит в самых глубоких водах. Тишина повисла густая и тяжёлая. Драко первым нарушил её. —Бери мою. —Мою, — тут же сказала я, шагнув вперёд. Скабиор застонал, закрыв глаза. —Нет. Не вашу. Не вашу кровь. Я не стану вам этим обязан. Это… это осквернит связь. — Какая связь?! — крикнула я, теряя терпение от ужаса и его упрямства. — Они снаружи! Они разорвут нас на куски! Ты наш единственный шанс! Он покачал головой, его волосы прилипли ко лбу от пота нечеловеческого напряжения. Я видела, как он слабеет, как человеческая оболочка трещит по швам. Нужно было действовать. Разумом я понимала весь ужас этого, но инстинкт самосохранения и странная, жгучая ответственность за него и за Драко были сильнее. Я схватила со стола тот самый нож, которым он когда-то чистил рыбу. Драко ахнул. Прежде чем кто-либо успел пошевелиться, я глубоко, по-настоящему, провела лезвием по своей ладони. Острая боль, тёплая струйка крови, побежавшая по коже и капнувшая на грязный пол. — Гермиона, нет! — крикнул Драко. Но было поздно. Запах крови — моей крови, с её странным, лишь ему ведомым ароматом опаловых роз — ударил в нос Скабиору. Его глаза закатились, оставив лишь белки, а потом вспыхнули фосфоресцирующим, неземным серебром. Он издал звук, средний между рыком и стоном, и рухнул на колени. Затем метнулся ко мне, не как человек, а как зверь на порыве. Он схватил мою окровавленную руку и прижался губами к порезу. Это не было похоже на вампиризм из сказок. Это был ритуал. Его тело затряслось, изменилось. Он пил не жадно, а с глубоким, почти религиозным сосредоточением. И пока моя кровь смешивалась с его сущностью, с ним происходила метаморфоза. Его кожа стала влажной, будто покрытой вечной росой, волосы потемнели и спутались, как водоросли. Из его спины, сквозь разорванную рубашку, выступили призрачные, переливающиеся наметы плавников, а в глазах не осталось ничего человеческого — только глубины древнего, голодного омута. Он был прекрасен и ужасен. Он отпустил мою руку. Рана тут же затянулась тонким серебристым шрамом — след его магии. Он больше не смотрел на нас. Он повернулся к двери, и его голос прозвучал как скрежет камней под водой: —Не выходите. Что бы вы ни услышали. Он выскользнул наружу. Мы бросились к щелям в ставнях. То, что происходило снаружи, не поддавалось описанию словами из учебников. Оборотней было трое. Огромные, покрытые шерстью гибриды человека и волка, с горящими желтыми глазами. Они уже учуяли добычу и двигались к хижине, низко припадая к земле. Скабиор… нет, оно… встретило их у ручья. Он не нападал первым. Он просто стоял, и вода вокруг его босых ног начала кипеть черной, вязкой пеной. Воздух наполнился влажным холодом и запахом тины и глубины. Первый оборотень прыгнул. Кельпи даже не пошевелился. Из воды ручья взметнулся щупальцевидный хлыст из сжатой, почти твердой жидкости и с хрустом ударил тварь в бок, отшвырнув в деревья. Второй попытался зайти с фланга, но земля под его лапами превратилась в зыбучий, засасывающий ил. Оборотень завяз, рыча от бешенства. Но третий был хитрее. Он ждал, а потом атаковал, когда щупальца воды были заняты. Его когти, длинные и острые как бритвы, впились в бок Скабиора, разрывая плоть. Раздался странный звук — не крик, а что-то вроде рева низкого давления, будто лопнула подводная пещера. Из раны хлынула не кровь, а темная, почти черная вода. Я вскрикнула, зажав рот рукой. Драко побледнел как смерть. Раненый, кельпи проявил свою истинную ярость. Лес вокруг него словно утонул. Туман сгустился до непроницаемой стены, в которой метались и ревели оборотни, захлебываясь внезапно хлынувшим ледяным потоком, поднявшимся из-под земли. Слышались звуки ломающихся костей, предсмертные хрипы и всё тот же ужасающий, низкий рев водяного духа. Битва была жестокой, примитивной и короткой. Когда туман рассеялся, у ручья лежали три бесформенных, промокших тела оборотней, больше похожих на размокшие тряпки. А посреди этого месива, стоя на коленях в воде, был Скабиор. Его трансформация спадала, плавники таяли, но раны — огромные, рваные — оставались. Из них сочилась уже алая, человеческая кровь, смешанная с черной водой. Он тяжело дышал, опираясь руками о дно ручья. Мы выбежали. Драко, преодолевая отвращение, помог мне оттащить его в хижину. Он был тяжелым, холодным и почти без сознания. *** Следующие дни мы провели, ухаживая за ним. Лекарства, которые я знала, помогали плохо. Его тело отвергало стандартные зелья. Пришлось импровизировать, использовать то, чему он меня учил: просить раны затянуться, готовить отвары из местных мхов и лишайников, которые он до этого собирал. Драко, к моему удивлению, оказался терпеливой и ловкой сиделкой. Он без слов приносил воду, менял повязки, смоченные в каком-то вяжущем отваре. Мы почти не говорили. Тишина была полна невысказанного: благодарности, ужаса перед тем, что я сделала, и страха за его жизнь. Я спала у его постели, просыпаясь от его бреда, в котором он говорил на забытом языке о темных водах и «розе в петле». Очнулся он на четвертый день. Его глаза снова были серебристыми, но потускневшими от боли. Он посмотрел на меня, потом на забинтованные раны на своем теле. —Ты обманула меня, ma belle, — прошептал он. Но в его голосе не было гнева. Была усталая покорность и что-то еще… глубокое, невыразимое. — Иначе ты бы умер, — просто сказала я, не в силах смотреть ему в глаза. Как только он смог сидеть, не падая, Драко заговорил о Гринготтсе. —Пока он слаб, пока все думают, что я в погоне за тобой, — это наш шанс. Единственный. Зелье готово. Скабиор слушал молча, его лицо было непроницаемым. Он знал, что не может идти с нами. Он был якорем, которого нельзя было пока сдвинуть с места. Вечером перед вылазкой я готовила зелье, добавляя последний ингредиент — волос Беллатрисы. Котел издал шипение, и жидкость приобрела мерзкий, маслянисто-черный цвет. Выпить это было испытанием. Тело выкручивало, кости ломались и собирались заново. Когда боль отпустила, я стояла, глядя на свое отражение в полированном дне котла. Я была ею. Беллатрисой Лестрейндж. Каждый жест, каждый изгиб губ — все было чужим и отвратительным. Даже мысли словно текли чуть иначе, окрашиваясь безумной самоуверенностью. Драко, переодетый в темные, неброские одежды, ждал у двери. Скабиор поднялся с лежанки и, опираясь на стену, подошел ко мне. Он долго смотрел на это чужое лицо, потом его пальцы (еще прохладные, но уже более человечные) коснулись моего виска, как будто ища под маской меня саму. —Возвращайся, — сказал он тихо. — Ma belle. Возвращайся целой. Или я выверну этот банк наизнанку, чтобы найти тебя. Это было прощание. И обещание. Я кивнула, не в силах говорить не своим голосом, и вышла в ночь с Драко. Гринготтс был кошмаром, воплощенным в мраморе и золоте. Дрожащие гоблины, сложные проверки, легилименция, которой я, как Беллатриса, едва уверенно противостояла, используя её же безумную ауру. Драко играл роль запуганного племянника. Мы прошли в самое сердце, в сейф Лестрейнджей. Ловушки были ужасающи, но знание Драко, подслушанное в разговорах, и моя холодная ярость, помогавшая поддерживать маску, позволили нам добраться до цели. И там она была — чаша Хеффлпаффа, превращенная в сосуд для души. Мы взяли её, и бегство было еще более сумасшедшим, чем проникновение. Погоня на тележке по рельсам, крики гоблинов, уже что-то заподозривших… Но мы вырвались. Сердце колотилось, маска зелья начинала слабеть, а в руке я сжимала холодный металл крестража. Мы выбежали на солнечную улицу Косого Переулка, смешавшись с толпой, готовые раствориться. И тут мы столкнулись с ними лоб в лоб. Буквально. Гарри и Рон. Они были в потрепанных мантиях, грязные, но целые. Их глаза, полные надежды и отчаяния, выискивали кого-то в толпе и наткнулись сначала на «Беллатрису». Рон вскрикнул и выхватил палочку, Гарри схватил его за руку, увидев за ней меня — Драко, а потом, его взгляд, этот проклятый, всё понимающий взгляд Гарри, уловил что-то. Не во внешности. В глазах. В том, как я замерла. — Гермиона? — выдохнул он, не веря себе. Маска окончательно поползла. Черты Беллатрисы дрогнули, поплыли, открывая под ними моё собственное, бледное от напряжения лицо. Рон ахнул. — Это… это ты? Но как… Малфой? Что происходит? — Рон смотрел на Драко с ненавистью и полным непониманием. — Нет времени объяснять! — прошипел я, озираясь. — У нас есть кое-что. Мы должны идти. — Иди с нами! — Гарри схватил меня за руку. Его пальцы были тёплыми, живыми, знакомыми до боли. — Сейчас! Мы нашли убежище. Мы все вместе… Я посмотрела на его лицо — измученное, но полное непоколебимой веры в наше трио. На Рона — запутавшегося, испуганного, но готового следовать за ним в ад. А потом, мысленно — на темную лесную хижину, на раненого духа, который ждал моего возвращения, на клятву, которую мы дали, и на чашу, жгучую тяжесть в моём кармане. Разрыв в груди был физически болезненным. Я любила их. Но я уже не была той девочкой, которая бежала за ними, не оглядываясь. У меня был свой путь теперь. Грязный, тёмный, сомнительный. Но мой. — Я не могу, — выдохнула я, и голос сорвался. — Не сейчас. Вы должны верить мне. Бегите. Прячьтесь. Я… я всё объясню. Когда смогу. Я вырвала руку из его хватки. В его глазах отразились шок, боль, предательство. Рон просто смотрел на меня, будто видел впервые. — Гермиона, что ты делаешь? — его голос был полон надлома. Я уже отступала в сторону переулка, куда скрылся Драко. —То, что должно! Простите! Я развернулась и побежала, оставив их стоять среди толпы, с разбитым миром и чашей Хаффлпаффа, прижимаемой к сердцу, которое разрывалось на части. Я выбрала сторону. И это была не их сторона. Боль от этого выбора будет гореть во мне ещё очень долго.