Странные чары

Дорога обратно в лес была молчаливым чистилищем. Каждый шаг отдавался эхом выбора, который я сделала, оставив Гарри и Рона на улице Косого Переулка. Лицо Гарри, искаженное болью и непониманием, стояло передо мной, а холодная чаша в кармане жгла плоть как упрек. Драко молчал, лишь изредка бросая на меня быстрые, нечитаемые взгляды. Он видел разрыв во мне и, кажется, понимал его цену лучше, чем кто-либо другой. Хижина, наша сырая, темная крепость, встретила нас запахом лечебных трав и тишиной. Скабиор был на ногах. Он стоял у камина, больше не опираясь на стену, лишь легкая бледность и новые шрамы, проступавшие сквозь тонкую рубашку, напоминали о недавней битве. Его серебристый взгляд упал на меня, пронзил маскировку усталости и боли, и в нем вспыхнуло что-то острое, почти хищное. — Ma belle, — произнес он, и в этом приветствии был целый мир: вопрос, утверждение, облегчение. — Ты цела. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и выложила на грубый стол чашу. Рядом, из внутреннего кармана, достала медальон. Два крестража. Два куска его души. Скабиор медленно подошел, его пальцы с легким отвращением повертели чашу. — Адский огонь, — хрипло сказал Драко, сбрасывая плащ. — Только он может уничтожить такое. Но контролировать его почти невозможно. — Возможно, — поправил Скабиор. Он посмотрел на меня. — Если есть воля, способная его обуздать. И магия, которая может направить ярость, а не просто подчинить ее. Мы действовали на износ, но медлить было нельзя. На поляне за хижиной, в специально выкопанной яме, обложенной речным камнем, мы разожгли костер не из дров, а из темного, смолистого ладанного дерева, принесенного Скабиором. Когда пламя стало бело-голубым и безжизненно горячим, я, сжимая палочку до хруста в костяшках, произнесла заклинание, сливающее обычный огонь с проклятым пламенем. Воздух завизжал. Из костра вырвался столб синеватого, испепеляющего пламени, которое жаждало не дров, а магии, жизни, души. Первым кинули медальон. Он завис в центре столба, и из него раздался тонкий, пронзительный визг, который резал не уши, а само сознание. Из металла повалил черный дым, принимая чудовищные формы — рты, глаза, извивающиеся конечности. Пламя бушевало, пытаясь вырваться из каменного круга, жар прожигал кожу даже на расстоянии. Я чувствовала, как моя воля, моя магия становятся той самой уздой, о которой говорил Скабиор. Это было невероятно тяжело. Пот заливал глаза, в висках стучало. В этот момент Скабиор подошел сзади и положил ладони мне на плечи. От него хлынула волна прохладной, древней силы — не человеческой магии, а спокойной, неумолимой мощи глубоких вод. Это был якорь. Я вдохнула и вновь сжала контроль над адским пламенем в кулак. Визг черного дыма достиг пика и с воплем рассыпался. Медальон с оглушительным треском лопнул, превратившись в горстку оплавленного, безвредного металла. С чашей было хуже. Она сопротивлялась, словно живая. Когда ее бросили в огонь, из нее вырвалась не тень, а призрак самой Хельги Хаффлпафф — добрая, печальная женщина, которая плакала кровавыми слезами, прежде чем исчезнуть с громким стоном, словно банши. В этот момент огонь вырвался из круга, и языки пламени лизнули стену хижины. Драко с криком бросился тушить, а я, крича от напряжения, вложила в заклинание всю ярость, всю боль, всю свою волю. Скабиор держал меня, не давая упасть. Чаша раскалилась докрасна, затем почернела и рассыпалась в пыль. Огонь рухнул, оставив после себя лишь тлеющие угли и обгоревшую стену хижины. Мы стояли, тяжело дыша, объятые дымом и чувством невероятного, хрупкого триумфа. Два крестража уничтожены. В последующие дни в хижине установилась новая, напряженная атмосфера. Скабиор, набираясь сил, становился… навязчивым. Его взгляд постоянно следовал за мной. Касания, когда он передавал мне миску или поправлял заклинание, стали задерживаться дольше необходимого, становились более интимными. Он будто метил территорию, напоминая о той связи, что возникла между нами через кровь и ночи. И я, к своему ужасу и восторгу, отвечала. Его темная, первобытная притягательность была магнитом, а моя собственная усталость от войны и сложности чувств к остальным делали его внимание якорем в бушующем море. Я ловила себя на том, что ищу его взгляд, что отзываюсь на его тихий зов, что его прохладные губы на моей коже стирают на мгновение весь ужас мира. Драко видел это. И в его поведении тоже что-то изменилось. Исчезла былая высокомерная отстраненность. Он стал внимательнее, иногда задерживал на мне взгляд, когда думал, что я не вижу. Он чтал мне на память редкие книги по древним рунам, которые находил в потайных комнатах Малфой-мэнора, старался приготовить чай так, как мне нравилось. Это было не ухаживание в привычном смысле, а что-то более глухое, неуверенное — странная смесь благодарности, растущего уважения и того самого интереса, который он когда-то глушил презрением. Мы были тремя островами в бушующем океане, и течения между нами становились все более сложными и опасными. Однажды, когда мы с Драко пошли к дальнему ручью за особой водой для зелья, мы наткнулись на девушку. Вернее, она почти наткнулась на нас, выбежав из чащи с разорванным платьем и пустыми, испуганными глазами. Она была необычайно красива — тонкие, почти эльфийские черты, волосы цвета воронова крыла, заплетенные в сложную, древнюю косу. В ее магии чувствовалась не школьная выучка, а что-то дикое и старое, как у Скабиора, но иное — не вода, а глухой шепот земли и корней. — Пожалуйста, — выдохнула она, увидев нас. — Они… они разорили святилище. Всех… Мы, не сговариваясь, привели ее в хижину. Ее звали Лисса Драгомир. Она была последней хранительницей своего рода, волшебников, хранивших древние святилища природы, которые Пожиратели начали методично уничтожать, ища союзников или артефакты. Ее присутствие вносило новую динамику. Она смотрела на Скабиора не со страхом, а с узнаванием, называла его «водяным братом». И он, к моему удивлению, относился к ней с редкой для него мягкостью, видя в ней родственную душу — последний отголосок мира, который они оба потеряли. Именно в такой вечер, когда Лисса тихо напевала у огня старую песнь на забытом языке, а Скабиор, сидя рядом со мной, перебирал мои волосы пальцами, демонстративно игнорируя присутствие остальных, это и случилось. В окно, не защищенное от таких посланий, впорхнул серебристо-голубой свет. Он принял форму терьера — патронуса Рона. Он был тусклым, дрожащим, как и голос Рона, который из него прозвучал, полный паники и боли: «Гермиона… если ты можешь слышать… мы в беде. Змея … она ведет нас в Хогвартс. В Тайную Комнату. Но это ловушка, мы чувствуем… Не хватает сил… Ради всего святого…» Послание оборвалось. Патронус рассыпался. Ледяная пустота накрыла меня с головой. Хогвартс. Тайная Комната. Они пошли за диадемой. Без меня. И попали в засаду. Я вскочила, не раздумывая. Всё — и ревность, и сложные чувства, и новый союз — померкло перед лицом этой старой, неистребимой преданности. Они звали на помощь. Мои мальчики. — Ты куда? — резко спросил Скабиор, хватая меня за запястье. —Они нуждаются во мне! — вырвалось у меня. —Это может быть ловушка именно на тебя! — это крикнул уже Драко, вставая. —Я знаю! — закричала я в ответ. — Но я не могу их оставить! Я вырвалась, схватила свою сумку и выбежала в ночь, не оглядываясь на его крик «Гермиона!» и на испуганное лицо Лиссы. Я аппарировала, едва выйдя за границу защитного поля, ориентируясь на смутный образ патронуса. Моя нога ступила не на знакомый каменный пол, а в липкую, зыбкую трясину магической тени. Воздух сгустился, стал тягучим. Я оказалась не в коридоре, а в ловушке — в идеально круглой, темной комнате без окон и дверей, стены которой поглощали свет и звук. И из теней материализовались они. Несколько фигур в масках. И впереди всех — Беллатриса Лестрейндж, ее безумные глаза сияли торжеством. — О-о-о, — протянула она сладким, ядовитым голосом. — Рыбка клюнула. Я же говорила, что эта сентиментальная шлюха прибежит на зов своих потерянных щенков. Я отчаянно выхватила палочку, но было уже поздно. Зелёный свет Экспеллиармуса выбил её из моих пальцев, а следующий за ним Империус ударил с такой силой, что мое собственное тело перестало мне подчиняться. Я стояла, парализованная, глядя, как приближается Беллатриса, и в последний момент перед тем, как тьма поглотила сознание, я подумала не о крестражах, не о миссии, а о прохладном прикосновении к моей шее и низком голосе, шепчущем ma belle в темноте лесной хижины. Предала ли я его теперь, как когда-то предала их? Цикл, казалось, замкнулся.