Странные чары

Месяц. Целый месяц, который ощущался как странный, размытый сон наяву. Сон, в котором мы, победители, превратились в охотников. Не на чудовищ или темных волшебников, а на призраков своего же прошлого. Мы, выжившие в битве за Хогвартс, стали своего рода особым отрядом при временном Министерстве. Наши шрамы и пустые глаза служили пропуском в те тёмные уголки, куда обычные авроры боялись ступить. Мы искали. Долохова, сбежавшего в последний момент. Руквуда. Множество мелких сошек, которые надеялись затеряться. Каждый день приносил новые аресты, новые допросы. Это была грязная, изматывающая работа, но она не давала думать. А я отчаянно нуждалась в том, чтобы не думать. Драко и Лиссу, к счастью, оправдали. Их показания, мои и Гарри (который, кажется, говорил на суде чисто механически, как заводная кукла), сыграли свою роль. Но настоящим чудом стала находка Нарциссы Малфой. Портал, активированный в панике, отправил её прямиком в ту самую лесную хижину. Ту, что была скрыта магией кельпи так надёжно, что даже мы с Драко едва смогли отыскать к ней дорогу по смутным воспоминаниям. Мы нашли её там, бледную, молчаливую, но живую. Она месяц прожила на скудных запасах, оставленных Скабиором, и её глаза, когда она увидела сына, были полны такого немого ужаса и облегчения, что у меня сжалось сердце. Её тоже оправдали — сочли заложницей обстоятельств и тирании мужа. Суды в Визенгамоте шли один за другим. Картина была мрачной и однообразной: страх, оправдания, попытки свалить вину на других. Приговоры были суровыми — Азкабан. Многие навсегда. Зал заседаний пахал страхом и формалином, и каждый вынесенный приговор оставлял во рту горький привкус не победы, а бесконечной, утомительной расплаты. И на фоне всего этого — самое нелепое назначение. Северус Снейп, наш двойной агент, человек с лицом, вырезанным из гранита скорби, был утверждён новым директором Хогвартса. На торжественном объявлении в только что отстроенном своими же руками Большом зале, когда Маг-Гонагалл с плохо скрываемым облегчением передала ему бразды правления, он окинул нас всех своим мрачным взглядом и произнёс своим сардоническим шёпотом, который, однако, услышали все: —Поздравляю себя. Азкабан, как выясняется, был бы менее суровым наказанием, чем присмотр за этим… вечно шумящим выводком. В зале повисла неловкая тишина,а потом кто-то из преподавателей фыркнул. Это была первая, робкая трещина в лёднике всеобщей скорби. И вот, как венец этого странного месяца — Бал Победы. Идея исходила от новых чиновников Министерства, жаждавших показать, что жизнь возвращается в норму. Хогвартс, сияющий свежей штукатуркой и новыми витражами, должен был стать символом возрождения. Я надела чёрное платье. Простое, строгое, из плотного шелка. Портные добавили на него серебристую вышивку — не замысловатые узоры, а что-то, напоминающее мне извилистые потоки воды, сплетение корней и… опаловые розы. Я не заказывала таких деталей. Они появились сами, когда я думала о нём. Я не стала их стирать. Зал сиял. Музыка лилась рекой. Люди смеялись, танцевали, их лица, наконец, были расслаблены. Гарри стоял в стороне, разговаривая с Джинни. Он улыбался, но его глаза по-прежнему были где-то далеко. Я ловила на себе взгляды. Сначала восхищённые (героиня войны!), потом любопытные, а потом… шепотки. Тихие, шипящие, как змейки, пробирающиеся сквозь звуки музыки. «…видела того тёмного коня, на котором она приехала? Говорят, это был кельпи…» «…слишком много времени провела с тем существом,Малфоем и этой дикаркой…» «…а кто знает,какой ценой она выжила? Может, договор был? Может, она не совсем на нашей стороне была…» «…и платье чёрное,будто на похоронах, а не на празднике. Не рада победе, что ли?» Слова не были громкими. Но я слышала их. Каждое. Они впивались в кожу, как иголки. «Не рада победе». О, боги. Разве они не понимали? Победа пахла дымом сожжённых тел, солёной водой озера и кровью Рона. Победа означала пустующее место за нашим общим столом. Победа означала серебристые глаза, тающие в тумане, и тихое «отпусти меня». Я стояла, застывшая, с бокалом недопитого сливочного пива в руке, и чувствовала, как стены зала начинают смыкаться. Веселье вокруг стало карикатурным, невыносимым. Эти люди праздновали абстрактную победу, конец страха. Они не оплакивали Рона. Они не оплакивали Скабиора. Они боялись и подозревали того, кто был не таким, как они. Горло сдавил спазм. Я поставила бокал, даже не глядя, и, прижав руки к животу, почти побежала прочь из зала, прочь от музыки и шепотов. Я бежала по знакомым коридорам, не думая о цели, и ноги сами принесли меня туда, где было тихо, холодно и по-настоящему. В подземелья Слизерина. Я прислонилась к сырой каменной стене у входа в пустующую гостиную и дала волю слезам. Они лились тихо, отчаянно, смывая с лица маскировочный гламур и оставляя только чистую, невыносимую боль. По Рону. По Скабиору. По той части себя, которая навсегда осталась в том лесу, у того озера. — Я знал, что найду тебя в самом весёлом месте замка, — раздался голос. Я резко обернулась, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. В проёме арки стояли Драко и Лисса. Он — в строгих тёмно-зелёных одеждах, она — в простом платье цвета мха, с амулетом на груди. Они не выглядели празднующими. — Прости, — пробормотала я. — Я просто… не могу там. —Мы тоже, — просто сказал Драко. Он достал из внутреннего кармана мантии плоскую фляжку из тёмного стекла. — Старое, выдержанное виски из погребов Малфоев. Отец… не сможет уже оценить. Думаю, Рон бы одобрил. Лисса молча присела на холодный пол, прислонившись к стене, и жестом пригласила меня рядом. Мы устроились втроём в этом тихом, прохладном полумраке, вдали от чужих праздников и осуждающих взглядов. Драко отпил из фляги и передал её мне. Напиток обжёг горло, но тепло разлилось по жилам, притупляя остроту боли. —Они шепчутся, — сказала я, не глядя на них. — Говорят, я не рада. Что я… что я была с ним заодно. —Они идиоты, — отрезал Драко. — Они не видели, что видели мы. —Они боятся того, чего не понимают, — тихо добавила Лисса. — Магия фейри, кровь кельпи… для них это тёмное, чуждое. А всё чуждое пугает. И они клеймят. Мы пили. Вспоминали. Не о великой битве, а о мелочах. О том, как Рон всегда ворчал, но делился последним бутербродом. О хриплом смехе Скабиора, когда у меня получалось сложное заклинание. О безумной гонке на тележке в Гринготтсе. О тихих вечерах в лесной хижине, где пахло дымом и тайной. Мы говорили о наших потерях, о нашей вине, о той странной связи, что возникла между тремя абсолютно разными людьми, которых война столкнула вместе и навсегда изменила. Звуки бала доносились сюда как далёкое, невнятное гудение. Здесь же, в подземелье Слизерина, поделившись бутылкой виски и воспоминаниями, мы справляли свою, тихую победу. Победу над одиночеством. Победу понимания. Мы не радовались. Мы просто были. И в этом «бытии» вместе, несмотря ни на что, был наш единственный, хрупкий и настоящий триумф.