Странные чары

Год — это 365 дней. 365 восходов, которые я встречала, уставившись в потолок своей маленькой квартирки на окраине лондонского магло-гетто. Министерство платило щедрое содержание «героям войны». Героям. Я чувствовала себя не героем, а пустой скорлупой, аккуратно выставленной на полку. Я не читала книг. Не писала писем. Иногда навещали — Гарри с Джинни, попытки которых вернуть меня к жизни напоминали попытки разжечь мокрые дрова. Гарри приходил чаще других. Его собственные глаза несли ту же пустоту, но он, кажется, нашёл точку опоры в Джинни, в работе аврором, в бесконечной череде дел. Я же просто… существовала. Однажды он пришёл не с пустыми руками. Он принёс свёрток, длинный и тяжёлый, завёрнутый в простую холстину. Без слов развернул его на моём кухонном столе. Меч Гриффиндора. Он лежал там, холодный и совершенный, его рубины больше не горели синим пламенем воды, а лишь тускло поблёскивали, как запекшаяся кровь. Но от него всё ещё исходила та самая вибрация — отзвук древней силы, отпечаток прохладных пальцев на металле. — Он не должен пылиться в сейфе Министерства, — тихо сказал Гарри. Его взгляд был пристальным, как когда-то у Дамблдора. — И я не могу его держать. Он напоминает мне о… о слишком многом. Но тебе… может быть, он что-то скажет. Я молча смотрела на клинок. И увидела не оружие, а инструмент. Последний след его магии в этом мире. И тогда в памяти, ясной и болезненной, как вчерашний день, всплыл его голос, хриплый от усталости у потухающего костра в хижине: «Мои истоки не здесь… далеко на севере, где скалы целуют небо, а реки поют песни старше рун… там, где туман с моря цепляется за вересковые пустоши… это место люди называют Эрин… но для нас это просто Дом…» Дом. Его Дом. Решение созрело мгновенно, кристально ясно. Я подняла глаза на Гарри. —Мне нужно уехать. Скажи всем… скажи, что я уехала доучиваться. Во Францию. В Кельн. Неважно. Просто… мне нужно уехать. Он не стал отговаривать. Просто кивнул, положив руку на моё плечо — жест братский, прощальный. Он понимал. Понимал, что некоторые раны не заживают в тишине. Иногда нужно идти в самое их нутро. Я взяла меч. Взяла свой старый, почти пустой флакон духов «Опаловые розы» — последнюю нить к тому запаху, что он когда-то учуял во мне. И уехала. Ирландия встретила меня плачущим небом и бесконечным, пронзительным зелёным простором. Я бродила неделями. От западных утёсов, где Атлантика билась в скалы пеной и рёвом, до тихих, задумчивых озёр в глубине острова. Я шла вдоль каждой реки, подолгу стояла у каждого озера, вглядываясь в воду, шепча его имя, сжимая рукоять меча, пытаясь почувствовать эхо. Местные маглы и редкие волшебники смотрели на странную девушку с большим свёртком за спиной с жалостью или опаской. Надежда таяла с каждым днём, растворяясь в бесконечном дожде. Я тонула в отчаянии глубже, чем в любой воде. И вот, на краю одного из тех озёр, что лежат в каменных чашах, как слезы земли, когда я уже готова была признать поражение, вода передо мной… вздыбилась. Не от ветра. Она поднялась ровной, стеклянной стеной, и из неё, как из открытой двери, вышла Титания. Она была такой же, какой я видела её в последний раз — воплощение ледяной, нечеловеческой красоты. Её платье из плюща и лунного света казалось частью самого тумана, стелющегося по воде. —Ты упряма, дитя человеческое, — её голос звучал как звон хрусталя, брошенного в глубокий колодец. — Ты стучишься в двери, которые должны оставаться закрытыми. Сердце бешено заколотилось. Не от страха. От ярости. От боли. —Вы… Вы та самая Титания? Та, о которой писал Шекспир? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло от долгого молчания. Её губы тронула холодная усмешка. —Титания — это имя, которое ваши барды дают всем королевам Благого Двора, чтобы их языки могли выговорить хоть что-то. Настоящие имена… их нельзя знать. Они вплетены в корни миров и течение подземных рек. Зачем ты пришла? — Я хочу его видеть. Скабиора. Вы отдали приказ, вы забрали его. Теперь позвольте мне… позвольте просто увидеть его. Узнать, что он жив. Что с ним всё в порядке. — С ним всё «в порядке» именно потому, что тебя здесь нет, — отрезала Титания. Её глаза сверкнули. — Он — принц. Он дома. Его силы восстанавливаются. Твоё присутствие, твой запах, твоя человеческая суть — как соль на ране для его истинной природы. Ты принесёшь ему только боль. Снова. Как и тогда. — Это неправда! — крикнула я, и слёзы наконец вырвались наружу, смешиваясь с дождём. — Мы… мы были чем-то! Это было реально! —Слишком реально, — парировала королева. — Настолько реально, что разрывает его надвое. Ты видела, к чему это ведёт. В пылу спора, размахивая руками, я задела свёрток у своего пояса. Старый флакон духов выскользнул, упал на мокрые камни у самой кромки воды и разбился. Тишину разорвал не звон стекла, а взрыв аромата. Не тот мягкий, ностальгический запах из прошлого. Это была концентрированная, почти физическая волна — опьяняющая, густая, невыносимо сладкая и горькая одновременно. Запах опаловых роз в момент их гибели. Запах нашей первой встречи, нашего страха, нашего влечения. Запах меня для него. Вода за спиной Титании забурлила. И из глубины, словно вытолкнутый этим ароматом, появился он. Скабиор. Но не чёрный, печальный кельпи, а снова в своей почти человеческой форме. Бледный, осунувшийся, его серебристые глаза были дикими, полными боли и… надежды. Он стоял по колено в воде, дрожа, его взгляд был прикован ко мне. —Ma belle… — прошептал он, и это слово прозвучало как стон. — Ты пришла… — Видишь? — холодно произнесла Титания, не оборачиваясь. — Один только запах сводит его с ума. Он не может быть здесь, с тобой, не разрушая себя. И ты не можешь быть там, с ним. Ваши миры несовместимы. Железо и лёд. Пламя и вода. — Тогда что? — закричала я, отчаяние придавая сил. — Мы просто должны забыть? —Есть один путь, — сказала королева, и её голос стал тише, но от этого лишь страшнее. — Жертва. Чтобы один из вас мог жить в мире другого, один должен… уступить. Отказаться от своей сути. Это цена. Я не думала. Я действовала. Рука сама потянулась к свёртку, развязала ремни. Я выхватила меч Гриффиндора. Он зазвенел в моей руке, отзываясь на мою ярость, на мою боль, на мою любовь. —Тогда я вызываю тебя! — крикнула я, направляя клинок на Титанию. Голос сорвался, но слова были чёткими. — На дуэль! По вашим же древним законам! Если я выиграю — вы отпускаете его! Он сам решит, где ему быть! Титания рассмеялась. Звук был прекрасен и ужасен, как треск ломающегося ледника. —Дитя, ты смешна. Ты думаешь, этот клинок, зачарованный им, может повредить мне? Он — часть нашего мира. Он подчиняется более древним законам. Она легким движением руки, будто отмахиваясь от назойливой мошки, сделала жест. Меч вырвался из моих пальцев и плавно перелетел в её руку. Она рассмотрела его, повертела. —Интересная работа. Он действительно может… отсечь лишнее. Отделить одно от другого. — Её ледяной взгляд упал на Скабиора, потом на меня. — Решение, которое ты предлагаешь, человеческое дитя, уже здесь. Она направила меч не на меня. Не на себя. Остриё его было обращено к Скабиору. Я поняла её намерение за мгновение до того, как он сам его понял. «Отсечь лишнее». Отделить его человеческую привязанность, его любовь ко мне, от его сущности кельпи. Убить в нём ту часть, что тянется ко мне, чтобы остальное могло жить. — НЕТ! — закричала я, бросившись вперёд, чтобы встать между ними. Но он был быстрее. Всегда быстрее. Он не стал отталкивать меня. Он просто шагнул навстречу клинку. Быстро, решительно, с какой-то странной, печальной ясностью в глазах. Звука пронзания плоти не было. Был тихий, чистый звук, похожий на звон огромного хрустального колокола, который бьёт один раз. Меч, зачарованный его собственной кровью и силой, вошёл в его грудь не как сталь, а как луч света сквозь воду. И началось нечто невыразимое. Из раны хлынул не поток крови, а сияние. Серебристо-синее, ослепительное, оно било фонтаном, как подземная река, нашедшая выход на поверхность. Но это была не просто энергия. Это была сущность. Я видела, как из его тела, будто вытягиваясь кляксами света, отделяются призрачные формы: чешуйчатая кожа, плавники, грива из чёрных водорослей, мощные копыта. Они вытекали из него вместе со светом, клубясь, сплетаясь, принимая форму. Форму огромного, великолепного кельпи, того самого, что увёз нас с поля боя. Это существо из света и воды поднялось над озером, его серебряные глаза были пустыми, лишёнными памяти, боли, любви. Оно было чистым духом стихии. Совершенным. И абсолютно чужим. А Скабиор… то, что осталось от Скабиора, рухнуло на колени, а затем на землю. Меч, выполнив свою работу, с глухим стуком упал рядом. Он лежал на мокрых камнях, бледный, почти прозрачный, дыша прерывисто. Из раны на груди уже не лилось сияние — лишь слабый, золотистый свет, похожий на свет человеческой души. Его глаза, когда он попытался повернуть голову ко мне, были всё ещё серебристыми, но теперь в них не было древней глубины. В них была боль. Смертельная усталость. И… облегчение. Он больше не был кельпи. Он отсек эту часть себя. Пожертвовал ею. Ради чего? Ради возможности остаться? Ради меня? Я стояла, парализованная, глядя, как дух кельпи, его отсечённая сущность, с тихим плеском растворяется в водах озера, возвращаясь в вечный цикл стихии. А передо мной было то, что от него осталось. То, что, возможно, теперь было просто человеком. Или тем, кто мог бы им стать. Если выживет. Титания смотрела на эту картину с ледяным, бесстрастным удовлетворением. —Жертва принесена. Долг оплачен. Теперь он свободен выбирать. Но помни, дитя: то, что осталось, хрупко. Как первый лёд. Одно неверное движение — и оно расколется навсегда. Она забрала меч и, не оглядываясь, шагнула в водяную стену, которая сомкнулась за ней, не оставив и ряби. Я осталась одна. Под холодным ирландским дождём. С тем, кто был и не был больше тем, кого я любила. И чья жизнь теперь истекала у меня на глазах, куда более страшным образом, чем просто кровь. Я приподняла его голову. Серебристые глаза открылись и светились нежностью. Я аппарировала. Домой.