221Д, или голос скрипки

***

В городе жару переносить ещё тяжелее. Очень душно, а из-за того, что тепло отражается от стен и булыжной мостовой, кажется, будто к тебе прикасается что-то живое с влажной и грязной шерстью. Вокруг запах ржавчины, гниль и вонь, скрип дверей и окон, изнурённые жарой потные раздражительные люди. Вторую неделю беспощадная влажная жара держит под непроницаемым колпаком город − и в течение последних пяти дней Холмс не находит себе места. И играет. Миссис Хадсон уехала на побережье навестить свою племянницу, и я завидую им: ведь там есть прохладный морской бриз, у меня же − лишь окно гостиной. А по вечерам − ещё и визг скрипки. Иногда он срывается в резкое стаккато, похожее на презрительный смех, и это действует мне на нервы. Нет, я не возражаю против игры Холмса − наоборот. Даже в те моменты, когда он играет в одиночестве, я, затаив дыхание, стою перед закрытой дверью в его спальню − но только тогда, когда он играет. Сегодня вечером он создаёт дисгармоничный шум. Он − опытный исполнитель, чья техника всё ещё шлифуется и совершенствуется, но он компенсирует это своей захватывающей дух способностью заставить инструмент передать настроение, атмосферу, эмоцию. Он может заставить его смеяться и рыдать, шипеть как змея и кричать как испуганное животное. Что бы он ни чувствовал и ни желал − его скрипка выражает это в своём пении. Но сейчас я не уверен, что её голос передаёт что-то, кроме безысходного раздражения от жары. Визг прекращается, и Холмс снова начинает бродить взад и вперёд. Я ухожу в свою комнату. Поздний вечер; створчатое окно открыто. Скинув всю одежду, я ложусь на кровать, лишь немного прикрывшись простынёй. Влажный воздух липнет к коже; скрипка поёт. Я дышу и слушаю. Да, сейчас она поёт; её голос, одновременно резкий и жалобный, говорит о воздержании и желании: быстрая и мутная река, сдерживаемая берегами, торопится к морю. С помощью игры на скрипке Холмс изгоняет скуку − именно этим он сейчас занимается. Ничего не происходит при таком адском зное, ничего достаточно сложного, чтобы потребовались его услуги. Слишком жарко для того, чтобы измышлять заговоры и запутанные преступления, а насилие в семье, удары топором и выстрелы с близкого расстояния не могут бросить вызов разуму калибра Холмса. Когда ему нечем заняться, он скучает, а когда он скучает, он достаёт шприц из сафьянового(2) футляра. Но теперь этот источник облегчения недоступен, к тому же он хочет не того, что делает с ним кокаин: ему просто нужен тот же эффект − лекарство от скуки. Именно поэтому он берёт скрипку. И она поёт о непреодолимой тяге и безжалостном желании; она кричит об оргазме и освобождении. И её звук сегодня вечером, скользя в темноте по моей коже и прикасаясь к позвоночнику от шеи до копчика, рождает под моими веками непристойные и одновременно поэтичные образы. Я представляю, как Холмс играет обнажённым, а его кожа блестит от пота. Его глаза закрыты, и он слегка раскачивается под музыку, в унисон с ней. Зажжённая лампа освещает его силуэт, блики бегут по гладкой сияющей коже, а когда он поворачивается в профиль, я вижу, что он полностью возбуждён из-за собственной музыки. Сатир на греческой вазе. Вжавшись лицом в подушку и со стоном нырнув рукой под простыню, я, начав с медленного ритма, двигаюсь всё быстрее, успевая за мелодией. Темп увеличивается − моя рука подчиняется. Представляя Холмса под собой, я, закрыв глаза и часто дыша через рот, теряюсь в наслаждении. Потом я на несколько секунд исчезаю из этого мира − а по возвращении обнаруживаю себя ещё более липким, чем прежде. Вытеревшись рубашкой, я засыпаю под звуки скрипки.

***

Сейчас я уже не могу установить тот поворотный пункт, где я сделал ошибку в идентификации моего влечения к Холмсу − нет, теперь не влечения, а моего желания к нему − не успев принять меры к его нейтрализации. После этого его уже было невозможно проигнорировать. Первое, что поразило меня, когда мы встретились, была его энергия, второе − удивительные серые глаза, третье − красота и то, как он всегда прекрасно контролирует своё тело, несмотря на высокий рост и некоторую угловатость. Когда мне приходится видеть Холмса на боксёрском ринге, у меня неизменно перехватывает дыхание. Натяжение и перекатывание мышц. Кожа и кровь. Я беспокоюсь о нём как друг и доктор − но, главным образом, я неотрывно смотрю.

***

Тяжелая, всепроникающая влажность делает газету такой пористой и рыхлой на ощупь, что страницы при переворачивании рвутся. Я её листаю только во время завтрака и вот уже несколько дней ничего не хочу знать о мире. На дворе − просвещённые времена технического прогресса, но при этом, перейдя от паровых двигателей Boulton & Watt к электрическим железным дорогам, от прядильной машины к говорящему телеграфу(3), мы приговариваем мужчин к каторжным работам за то, что они любят друг друга, а принуждая поэтов к однообразному механическому труду, увечим их тела и разрушаем их души. Слишком жарко, чтобы куда-то выходить, но я всё равно отправляюсь на прогулку. Прохаживаясь в парке, я стараюсь держаться в тени. У воздуха − вкус металла; у Темзы − болезненный цвет, и она пахнет серой. − Из-за этой проклятой погоды я постоянно чувствую себя так, как будто я пьян, − замечает Холмс, когда мы вместе курим после ужина. − Причем пил скверный дешёвый бренди. Вам знакомо это ощущение? − Я бы не стал пить скверный дешёвый бренди... − рассеянно замечаю я. Холмс откладывает свою трубку: − Однако вы ужасный сноб, Уотсон. Иногда я пью что приходится. − Но тому, чтобы что-либо выпить, вы предпочтёте ваш шприц, − парирую я. Мы оба раздражены. Открытое настежь окно не приносит облегчения; воздух в комнате тяжёл и неподвижен. − Вы правы, − с неожиданной кроткой грустью говорит Холмс и, вздохнув, откидывается назад, вытягивая руки вдоль спинки дивана и задевая мою шею. Вспомнив лихорадочные образы, теснившиеся в моей голове прошлой ночью, я пытаюсь не покраснеть. − Мне необходимо что-то, чтобы избежать скуки, − добавляет он. В этот момент я весьма сожалею, что упомянул шприц. Холмс борется со своей слабостью, и я не хочу ничего добавлять к его бремени. Мне становится неуютно и тревожно из-за моей несправедливости. − Вы для меня не сыграете? − спрашиваю я, чтобы сменить тему и отвлечь наше внимание от наркотиков. Он обращает на меня проницательный взгляд своих удивительных глаз: − Я постоянно играл всю неделю. − Я хотел бы услышать что-то от начала до конца, а не два фрагмента отсюда и три оттуда. − И я улыбаюсь, предлагая мир и согласие. − Я ведь прав, есть разница между игрой только для себя и игрой для чужих ушей? − Дааа, − задумчиво произносит он, и его внимательный взгляд задерживается на моём лице. − Итак, вы сыграете? − переспрашиваю я. − Я прошу вас. Он хмурится, затем улыбается и открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает и пожимает плечами. Вставая с дивана, он произносит только одно слово: − Хорошо.