221Д, или голос скрипки

***

Через минуту или две он возвращается со Страдивари − это означает, что он отнёсся к моей просьбе серьёзно. Обрадовавшись, я расслабляюсь и смотрю на него. Мы оба − в рубашках: никаких жилетов, манжет или воротничков. При такой жаре приличия ни к чему. Рукава рубашки Холмса закатаны, горло − открыто, а его волосы от влажности завиваются. Я привык к его внешности, но при этом бывают моменты, и они нередки, когда его красота меня изумляет. В суете нашей повседневной жизни или когда мы заняты расследованием, мне удаётся забыть о ней или задвинуть подобные мысли подальше, но когда им можно дать волю, я не могу насмотреться на его лицо и тело (пусть скрытое одеждой), и их красота поражает меня всё сильнее и сильнее. Холмс прав: скука опасна, из-за неё мы поддаёмся нашим слабостям. Холмса тянет к раствору кокаина. Меня тянет к Холмсу. − Я рад, что вы попросили меня сыграть, − говорит он; его глаза блестят в свете лампы. Раздражение из них ушло, заменившись на что-то другое – если бы это не был Холмс, я назвал бы это нерешительностью: он словно находится на грани того, чтобы что-то мне сказать, но каждый раз себя останавливает. − Я хотел бы сыграть кое-что именно для вас, − тихо продолжает он. − Садитесь поудобнее, Уотсон, сделайте глоток-другой любимого напитка – я полагаю, что у нас есть порто или даже бренди. Не дешёвый, − добавляет он. Рассмеявшись, я наливаю себе стакан порто и, удобно устроившись в углу дивана, наслаждаюсь трепетом ожидания: Холмс будет играть для меня, а я в это время смогу его изучать. − Что я услышу? − Сегодняшний концерт, − серьёзно отвечает он, − будет включать в себя музыку Камиля Сен-Санса и Шерлока Холмса. Удивившись, я наклоняюсь вперёд и смотрю на него, опираясь локтями о колени и медленно вращая в руках стакан. Каждый раз, когда я думаю, что моё восхищение Холмсом достигло предела, он делает что-то, открывающее новую грань его личности и поражающее меня с новой силой. − Я не знал, что вы ещё и композитор. − Неопытный, вы же понимаете, − торопливо отвечает он. − Но если никто не сочиняет музыку, которую вы хотели бы играть, что ещё можно сделать? Да, вот так для Холмса всё просто. Потеряв дар речи, я откидываюсь назад. Он стоит, тоже храня молчание, сосредоточенно уставившись на ковёр и поглаживая длинными пальцами завиток(1) скрипки. Спустя какое-то время он говорит: − Я начну с «Пляски смерти»(2). − Усмехнувшись, он ловит мой взгляд. − Но я боюсь, что вы должны будете представить оркестр, а также непосредственно саму пляску. Его глаза − чертовски глубоки; его лицо − чертовски прекрасно. У меня пересыхает во рту, и внезапно мне больше не хочется музыки. Всё, что я хочу − забрав скрипку из рук Холмса, поцеловать его, предложив сыграть иную симфонию, где инструментами будут наши тела. Но я подавляю это желание, считая его в этот момент недостойным, и пытаюсь успокоиться. Сегодня вечером Холмс находится на сцене по моей просьбе. Я − аудитория, перед которой он будет выступать. И в то же время я − его пленник. Аккуратно установив скрипку под подбородком, Холмс поднимает смычок. Моё воображение достаточно яркое, и я легко могу представить, как он играет при поддержке нескольких инструментов или даже оркестра. Я не без труда представляю готическую картинку: зловещее кладбище со стонущими деревьями, черты его бледного лица, освещённого белой, как мел, луной. Одинокий скрипач, окружённый танцующими скелетами, которые судорожно двигаются и пугающе улыбаются. Несмотря на жару, я начинаю дрожать, когда музыка − жуткая и тревожная, − заполняет комнату, превратившись в лихорадочный танец. У инструмента более скрипучий звук, чем обычно, возможно, это один из экспериментов Холмса с канифолью. Через некоторое время я ловлю себя на том, что уже не столько слушаю музыку, сколько наблюдаю за порхающими пальцами и затуманенным взглядом музыканта. После высокого крещендо и крика петуха следует тихое окончание, и я выдыхаю. Мне хочется аплодировать, но сейчас подобное выражение восхищения кажется неуместным, как будто я разрушу этим мистическое, опасное и сладостное наваждение, охватившее нас обоих. Холмс выходит из транса первым, опускает инструмент, но линия его плеч ещё хранит напряжение. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не предложить ему терапевтический массаж, понимая, что это всего лишь жалкий и слабый повод для того, чтобы к нему прикоснуться. − Теперь, − говорит он, − давайте развеселим нас кое-чем неординарным. − Он мне улыбается. − Несколько лет назад Сент-Санс сочинил короткие миниатюры о животных – слонах, львах, птицах(3)... забавные вещицы, довольно талантливые. Но после премьеры Камиль забеспокоился, что данная работа не является достаточно серьёзной, и, утверждая, что всё это было сочинено в шутку, запретил исполнение всех пьес, кроме умирающего «Лебедя»(4). Именно поэтому я сейчас для вас сыграю миниатюру о «Персонажах с длинными ушами»(5). Я смеюсь, и вскоре скрипка смеётся тоже, истошно вопя и ревя где-то около полминуты. Холмс улыбается, когда заканчивает играть. − Я надеюсь, вам не слишком скучно, дорогой друг? − Нисколько не скучно. − Превосходно. Как вы, возможно, поняли, я прибегнул к музыке Сент-Санса, чтобы набраться храбрости для следующего шага, и теперь мы подошли к нему. Я сыграю для вас мою собственную пьесу, и для этого мы должны перейти к более... спокойному настроению. − Темп его речи замедлился; нехарактерная нерешительность вернулась. − Да, к спокойному... и полному надежд, − продолжает он. − К атмосфере чего-то, что могло бы случиться. − Он смотрит на меня взглядом, который я не могу истолковать: иронично и как будто умоляюще, но на грани серьёзности. Похоже, есть что-то, что он хочет, чтобы я понял, что-то, о чём он не говорит, но желает, чтобы я догадался об этом сам. − Что-то, что может случиться, если будут соблюдены определённые критерии? − осторожно спрашиваю я. Он вздрагивает. − Да, − медленно, в раздумьях, отвечает он. А потом более уверенно: − Да. Если будут соблюдены определённые критерии. − Снова этот взгляд. − Я хочу, чтобы вы слушали внимательно, Уотсон. Действительно внимательно слушали. Внимая его просьбе, я сажусь прямо, в немалом замешательстве понимая причину ускорения моего пульса: я собираюсь услышать что-то, что Холмс никогда не выразил бы в словах, или, возможно, не мог выразить в словах. Холмс утверждает, что лишён более мягких и тонких эмоций, но я часто замечал сложный эмоциональный подтекст его поступков. Кроме острых ощущений от логического и интеллектуального вызова во время расследований, в нём есть сострадание, затаённое сочувствие, которое, возможно, ускользает от самого Холмса, но не от меня и, я уверен, не от нашего проницательного друга Лестрейда тоже. Холмс хочет добиться справедливости не только в виде соблюдения буквы закона, но и отстоять победу нравственности и человечности. Он хочет помочь ребёнку, которого скрывали, хочет помочь испуганной мисс Стоунер... Всё богатство эмоций присутствуют в музыке, которую он играет, и я уверен, что сегодняшний опыт выйдет далеко за пределы упражнений в технике или математической точности. Холмс поднимает скрипку, и с того момента, как она начинает петь, я захвачен в плен и околдован. Я забываю о гнетущей жаре в комнате, забываю обо всём, кроме музыки и её создателя. Поначалу струится мелодия ясная и на первый взгляд безмятежная, счастливая и простая, танцующая, как ручей на солнце. Вскоре пассажи становятся более мрачными и более сложными; фразы повторяются много раз, полностью или частично. Они обрываются и произносятся снова, часть из них вклинивается между других фраз, в голосе скрипки слышится робость, озадаченность, поиск, он окрашивается беспокойством и сомнением. Холмс сказал, что хочет, чтобы я слушал внимательно, и я буквально весь обращен в слух: воспринимаю мелодию не только ушами, но и сердцем. Каждая нота говорит со мной, со мной. Музыка как будто рассказывает мне нашу историю, историю встречи Холмса и Уотсона, поёт о лёгких и приятных товарищеских отношениях, развивающихся во что-то более сложное, пока это не начинает причинять... страдания... что? Темп замедляется, когда вводится новая тема, которая повторяется и перефразируется разными способами и настроениями, как будто пытаясь найти свою идентичность. Голос скрипки становится более низким, более настойчивым, более интенсивным, он пронизан сомнением, его краски сгущаются. Это тоска, сильное желание, затем − внезапно − то едва сдерживаемая ярость, то звонкая горькая радость, пока всё не заканчивается восходящей, задающей вопрос, хроматической последовательностью(6). Да, пьеса заканчивается вопросом, и я дрожу... дрожу, потому что чувствую: мало того, что заключительный вопрос обращён ко мне, но я не могу избавиться от впечатления, что вся пьеса в конечном счёте говорит о любви. Когда Холмс опускает скрипку, я понимаю, что всё это время слушал, затаив дыхание. Мой стакан с порто забыт. В комнате царит тишина в течение бесконечной минуты, и всё это время Холмс бесстрастно смотрит на стену. − Я должен как-то назвать эту пьесу, − наконец нарушает он тишину. Он говорит это, обращаясь к стене, а не ко мне. − То, что вы сейчас слушали − первая часть. Я не совсем доволен второй и должен закончить третью − которую всё ещё пытаюсь сочинить. Есть начало, набросок середины, но нет финала. Я медленно сосредотачиваюсь на дыхании. То, что музыка мне рассказала, похоже на отражение моих эмоций, знакомо, как моё собственное сердцебиение, и я не могу думать ни о чём, кроме того, как адекватно передать свои мысли и переживания. Но из попытки заговорить ничего не выходит, я не могу подобрать слова и, открыв рот, закрываю его снова. Отложив скрипку, Холмс присаживается на диван. − Я подумал, что лучше обратиться за названием к вам, − говорит он, всё ещё не встречаясь со мной взглядом. Мой пульс учащается. Название для пьесы? Это очень деликатная задача. Мне нужно хорошенько подумать, прежде чем я его скажу; я должен проявить благоразумие. Я хочу рассказать ему о том, что в услышанном были любовь и тоска, нерешительность и страх, надежда и сомнения – и ответить на это, отразить всё это собственным сердцем, но меня парализует неуверенность. Насколько точна моя интерпретация? Как я могу быть уверен, что эти эмоции его, а не проекция моих собственных? И если я действительно услышал их, как могу быть уверен, что я − их объект? Бритва Оккама(7). Если Холмс просит, чтобы я слушал внимательно, если он говорит со мной через свою скрипку, можно предположить то, что эти эмоции − его, и направлены они на меня. Моё колотящееся сердце настаивает, а лёгкая дрожь рук Холмса подсказывает, что первое впечатление правильное, но разум говорит мне, что я ступаю на опасный, очень опасный путь. Ведь если это так, почему Холмс говорит загадками? Бритва Оккама. Наконец я говорю: − Если вы испытываете затруднения с тем, как её назвать, возможно это означает, что вы и не должны этого делать? Пьеса на самом деле чудесна, Холмс. Она попадает прямо в сердце. Он смотрит на меня. Достаточно часто он уверен в себе на грани высокомерия относительно своих знаний и навыков во многих областях, но сейчас явно не тот случай. Сейчас Холмс − не надменный детектив. Он − артист. Творческий процесс − чувствителен к восприятию, и он так же не уверен в нём, как любой другой творческий человек не уверен, как примут его искусство. И, похоже, сегодня вечером на карту поставлено гораздо больше, чем просто успех того, что он создал. Как я могу показать ему, что понимаю и восхищаюсь не только его храбростью, но и настоящей, истинной красотой рождённой им музыки? Сначала мне приходит в голову название «Соната дружбы», но это столь банально, что похоже на оскорбление и не передаёт моего понимания данного произведения. − Пьеса чудесна, − повторяю я. Мой голос дрожит, поскольку я изо всех сил пытаюсь подобрать слова. − Но возможно... возможно, она бросает вызов ярлыкам. Возможно, ей просто не нужно название. Она и без этого твёрдо стоит на ногах. Почему бы не назвать её... − я сглатываю и наклоняюсь вперёд, чтобы заглянуть ему в глаза. Я хочу, чтобы он понял меня без слов, так же, как в тот момент, когда делился своими эмоциями со мной минуту назад. − Почему просто не позволить ей остаться.... «Безымянной»? Холмс выдерживает мой пристальный взгляд так, как будто ожидает чего-то большего, ожидает, что я продолжу. Но я не могу. Я не могу говорить прямо; я не могу сказать слишком много. Неправильное слово сейчас может разрушить всё. Сейчас мы оба словно обнажены. − Или, − добавляю я, ощущая, как колотится сердце, − возможно, «Невысказанное». − Я вздыхаю. − Но я не думаю, что это подходит. Эта пьеса говорит на своём собственном языке. Пусть она будет «Безымянной». Я ясно выразился? Во имя всего святого, я не хочу, чтобы он подумал, что я отвечаю отказом! Моё сердце трепыхается где-то в горле. − Я знал, что был прав, когда попросил вас предложить название. − Его красивые руки... ладони на бёдрах, приподнятые плечи... странная поза, как будто он не может решить, сидеть ему или стоять. Холмс готов сбежать? − Пусть будет «Безымянной». Спасибо. Взяв с собой Страдивари, он уходит в свою комнату. Только услышав, как за ним захлопывается дверь, я понимаю, что не поблагодарил его, а затем осознаю, что мои слова, возможно, были неправильно поняты. Я хотел показать ему, что всё услышал − но вдруг он подумал, будто я имел в виду, что всё это между нами должно так и остаться невысказанным? Мой стакан пуст, и я, усевшись на диван, закрываю лицо руками, проклиная страх, который заставляет нас говорить кодами и загадками. *** Примечание переводчика: Я ка­кое-то вре­мя это бу­ду пи­сать в при­ме­ча­ни­ях к сво­им пе­ре­во­дам. :) Во из­бе­жа­ние не­нуж­ных спо­ров по по­во­ду 4-ого се­зо­на Шер­ло­ка, ко­то­рые ни к че­му не при­ве­дут (каж­дый всё рав­но ос­та­нет­ся при сво­ём :) ) и для сох­ран­нос­ти ва­ших же и мо­их нер­вов (Еди­но­рож­ка не вы­но­сит лю­бые ссо­ры и спо­ры, осо­бен­но до хри­по­ты − ей прос­то фи­зи­чес­ки бо­о­оль­но де­ла­ет­ся... эм­па­тия, чтоб её... ), очень-очень про­шу воз­дер­жать­ся об­суж­дать его в от­зы­вах к мо­им пе­ре­во­дам. Спа­си­бо за вни­ма­ние! :) Пе­ре­во­ди­ла, пе­ре­во­жу и бу­ду пе­ре­во­дить − в ближ. вре­мя бу­дет опуб­ли­кова­но про­дол­же­ние вик­то­ри­ан­ско­го пе­рево­да. :) А в субботу, 15 апреля, я постараюсь выложить новый перевод BBC-шного фика. :)