221Д, или голос скрипки

***

Мои опасения по поводу того, как мне вести себя с Холмсом утром, не оправдались: я не видел его весь день. Жара не спадала; я провёл большую часть дня либо в кресле, лениво читая, либо за столом, пытаясь писать. Связывание слов в предложения обычно помогает мне разобраться в своих мыслях. Холмс часто саркастически комментировал мою «поэзию» при описании его расследований, но сегодня нет никакой поэзии, только прозаическое царапанье бумаги. Слова отказываются выходить из-под моего пера. Кроме того, после каждого второго слова металлическое перо, цепляясь за влажную бумагу, нуждается в очищении − подходящая метафора для моего ума, думаю я мрачно. Весь день мои мысли бегают по кругу, а перед глазами всплывают обжигающие воображение картины: Холмс играет на скрипке без рубашки; его руки распахивают халат; его коленопреклоненная поза между моих бёдер. Я чувствую, как мои щёки начинают гореть, и я, отбросив ручку, прячу лицо в ладонях. Поэзия! Если мои истории немного приукрашены, то только каплей масла, чтобы ослабить трение, и несколькими крупинками сахара, добавленного к иногда горькому и хмельному напитку, которым является гений Холмса. Несколько раз, в шутку, Лестрейд спрашивал меня, как я могу выносить такого человека как Холмс, но правда в том, что я не только могу его выносить − я совершенно не представляю, как без него жить. Я люблю его совершенства и несовершенства, его странности, его сложный характер, его блестящий ум, его таланты, его незабываемое лицо, его стройное худощавое тело... Возможно, что физическая привлекательность предшествовала любви, но это − вечный как мир вопрос про курицу и яйцо. Когда дело доходит до Холмса, я неспособен отделить любовь от желания. Они переплетены так же неразрывно, как аканты(1) на обоях дизайна Уильяма Морриса(2). Дома я не нахожу себе места и отправляюсь на прогулку. Едва я успеваю пересечь Мэрилебоун-Роуд, как мои волосы увлажняются, а пот катится градом по лбу и позвоночнику. Небо над Лондоном непрозрачное и грязное, и весь город молит о дожде и хорошей грозе, которая разгонит беспощадный зной. Потея и невольно ругаясь сквозь зубы, я какое-то время бесцельно прохаживаюсь, а затем возвращаюсь домой и принимаю холодную ванну.

***

Не видя Холмса весь следующий день, я начинаю волноваться. Безусловно, это его не первое внезапное исчезновение, но я интуитивно чувствую, что на этот раз он не занимается расследованием. Я стучу в его дверь, но с той стороны нет никакого ответа, а когда открываю дверь и заглядываю внутрь, то с тоской вижу, что комната пуста. Стопки бумаг покрывают каждую поверхность, везде разбросана одежда, а в воздухе витает резкий запах табака. Я захожу в комнату и озираюсь; увидев оставленную на спинке кровати льняную рубашку, я провожу по ней пальцами. Я упиваюсь прикосновением к ней − потому что она прикасалась к его коже. Хоть убейте меня, но я не хочу, чтобы наш физический контакт всё погубил. И отчаянно желаю, чтобы он отличался от случайного и бессмысленного акта, совершённого в тёмном переулке. Если он когда-нибудь повторится − а я всем сердцем надеюсь, что повторится − я хочу, чтобы перед этим мы признались другу другу в наших чувствах.

***

Поужинав в одиночестве, я сидел и читал, когда услышал на лестнице знакомые торопливые шаги. Мгновение спустя дверь распахивается, и Холмс влетает в гостиную. Он бодр и энергичен, он словно искрится. Размахивая футляром для скрипки, он пересекает комнату и ставит его на подоконник. − Холмс! − восклицаю я, вскакивая из кресла и роняя книгу на пол. − Где, чёрт возьми, вы были? − В церкви, − нетерпеливо отвечает он. − Где?.. Он склоняется над футляром, и я не вижу его лица. − Если быть более точным, то в церкви Сент-Джеймс. Я знаком с хормейстером этой церкви, а тот любезно позволяет мне использовать помещение, когда в этом возникает необходимость. Благодаря сводчатому потолку в храме превосходная акустика, к тому же сейчас там царит прохлада. − Наконец Холмс поворачивается, чтобы поймать мой взгляд; в руке он держит скрипку. − Мой дорогой друг, прошу вас, сделайте мне одолжение: послушайте третью часть «Безымянной». Я только что дописал её. На его лице сложное выражение: он как будто пытается совладать с множеством обрушившихся на него из эмоций. Я вижу, что он доволен и бодр, но при этом очень взволнован и старается подавить свою нервозность. Во мне накопилось столько переживаний по поводу его внезапного исчезновения и столько невысказанных слов, но теперь я просто глубоко вздыхаю и забываю о своих метаниях. Его воодушевление увлекает меня, и, отложив книгу на стол, я даю ему таким образом понять, что весь в его распоряжении. − Почту за честь, − говорю я. А между тем мне становится тревожно, и я даже вздрагиваю: после второй части я понятия не имею, чего ожидать. Но я смотрю на Холмса не отрываясь и уже не стесняясь своего пристального любующегося взгляда. Его фигуру будто окружает мягкое сияние, а на щеках горит свежий румянец. Поразительный, волнующий свет ночи, когда он играл для меня вторую часть, сменился на более мягкий и бледный. − Слушайте, − просит он; его глаза блестят. Я откидываюсь на спинку кресла, когда Холмс, настроив скрипку, поднимает её. Мне нужно было услышать всего лишь несколько тактов, чтобы понять, что третья часть изумительна. Сегодня вечером инструмент поёт ясно и сладко, но с оттенком меланхолии. И снова звучит основная тема; фраза, в начале сыгранная во всей своей полноте, затем распадается на фрагменты, которые повторяются, обрываются и перефразируются. Вторая часть пьесы на всём протяжении украшена двумя особенностями, придающий ей печальный подтекст; она вся усеяна резкими модуляциями − сладостными, но болезненными глиссандо(3) и повторяющейся короткой последовательностью из чистого отчаяния, честного и острого. Когда темп к финалу возрастает, мелодичная фраза из самого начала возвращается, изменяясь почти до регистра альта и делая голос скрипки одновременно умоляющим и требовательным. Я слушаю так, как никогда не слушал в своей жизни. Я слышу привязанность и неуверенность, надежду и страх, радость и боль, но прежде всего любовь − всепобеждающую, всепоглощающую любовь, раскрашенную в цвета и оттенки всех других эмоций, но сохраняющуюся благодаря им, усиленную ими; любовь настолько глубокую, что её можно выразить только вот так, без слов. Только в тот момент, когда звучит последняя нота, я замечаю на своём лице слёзы и то, как крепко сжимаю руками колени, подавляя дрожь. Холмс учащённо дышит, вдоль линии его волос мерцают мелкие бусинки пота, а волосы ещё больше завились в колечки. Мы смотрим друг на друга; в комнате − звенящая тишина. Поднявшись с дивана, я подхожу к нему, забираю и бережно укладываю скрипку со смычком на фортепиано, а потом с нежностью охватываю ладонями его лицо. Сначала я не знаю, что говорить. Мой взгляд скользит по резким чертам его лица, которое я так люблю: ровные дуги бровей, орлиный нос и высокие скулы, красиво очерченный рот. Холмс использовал свою музыку, чтобы поговорить со мной, а мне, как всегда, нужны слова. Но сейчас я не доверяю своим собственным словам. Глядя в серые глаза и поглаживая большими пальцами его скулы, я мягким полушёпотом цитирую: − «Однажды, застав его в тот момент, когда он открыл статуи Силена, я мельком увидел скульптуры, которые были до того скрыты: они были богоподобны − яркие и красивые, совершенно удивительные. У меня больше не было выбора. Я просто должен был сделать то, что он мне сказал(4)». Мне приходилось видеть, как Шерлок Холмс краснеет, но сейчас его гладкую бледную кожу украсил особенно жаркий румянец. На его губах появляется улыбка, когда он выдыхает: − Поэзия, Уотсон. И теперь меня покидают все сомнения и страхи. Мой друг, при всех его презрительных комментариях о страстях, открыл своё сердце; он открыт, как статуи Силена, и всё, что я могу сделать − распахнуть свою собственную душу, чтобы принять красоту этих чувств. Его руки в ответ легко касаются меня, а я закрываю глаза и целую его в губы.

***

Намного позже, тесно прижавшись друг к другу, пресыщенные и сонные, мы лежим в постели Холмса. Везде, где мы соприкасаемся, кожа блестит от пота, а простыни влажные и смятые. − Мы всё ещё не преступники, − бормочет Холмс напротив шрама на моём плече. − Разве нет? − Ну, я предполагаю, что это так. Грубая непристойность. Но нам ещё предстоит совершить более тяжкое преступление. Я чувствую блаженную усталость, но отвечаю: − Я с нетерпением жду, когда мы нарушим закон. Рассмеявшись, Холмс проводит большим пальцем вдоль моей челюсти. Любовь, которая не смеет назвать своего имени. Всю весну я подозревал, что Холмс следил за процессом «Корона против Уайльда»(5) так же внимательно, как и я. Ни один из нас его ни разу не упомянул. Теперь, когда мы свободны обсудить все аспекты процесса открыто, нам больше нечего сказать. Мы лежим в сонной тишине, слушая доносящиеся с улицы звуки голосов, цокот копыт и скрип колёс. Грудь Холмса поднимается и опускается под моей рукой в спокойном и мягком ритме, а его рука лежит на моём животе. Не уверенный в том, спит ли он, я целую его во взъерошенные волосы и вновь полушёпотом цитирую: − «Этот человек настолько необычный, и говорит он так же, что как бы вы ни старались, вы никогда не найдёте рядом с ним никого − ни в настоящем, ни в прошлом»(6). Я не стал продолжать цитату до конца, про Силена и сатиров, вспомнив о своих лихорадочных фантазиях о Холмсе в собственной постели всего несколько ночей назад. Жизнь − удивительная штука. − Ммм? − Губы Холмса касаются моей шеи, а его голос прокатывается вибрацией вниз по телу. Я вспоминаю пункт в списке, который я составил ещё в самом начале нашей дружбы, когда всё ещё пытался занести в каталог и классифицировать странное, но очаровательное существо, которое было Холмсом: Знание литературы – Ноль. − Это из «Пира мудрецов», − улыбаясь, объясняю я. − Речь Алкивиада: панегирик Сократу. Легко применить к Уотсону и Холмсу. Его ответ − сонным тоном произнесённое обещание: − Я больше никогда не буду высмеивать поэзию. Я улыбаюсь: − Ловлю вас на слове. Мои пальцы медленно поглаживают его плечо. Кожа и мышцы, сухожилие и кость: поэзия проявляется во многих формах.

***

Рано утром за окном слышатся грозовые раскаты. Расправившись с жарой, дождь приносит с собой долгожданную, живительную прохладу, а затем ровное, устойчивое, благодатное тепло.