221Д, или голос скрипки

***

Весь следующий день Холмс проводит в своей комнате и появляется в гостиной только к ужину. В его отсутствие я гуляю в Гайд-парке, беспокойно меряю шагами нашу гостиную, затем пытаюсь читать, но на самом деле сижу, невидяще уставившись на страницу. Совместный ужин проходит в тишине; мы запиваем холодное мясо и салат большим количеством вина. Холмс так глубоко погружён в мысли, что, кажется, едва осознаёт моё присутствие. После ужина он вновь уходит в свою комнату, а я, намереваясь пораньше лечь спать, тоже ненадолго удаляюсь к себе, чтобы переодеться. Тягучая и безжалостная жара усиливается день ото дня и не отпускает по вечерам, поскольку сохраняется в стенах, крышах и мостовой, и в обычной одежде неуютно, она быстро пропитывается потом. Я раздеваюсь, моюсь прохладной водой и надеваю халат. Когда я возвращаюсь в гостиную, чтобы налить себе последний на сегодня стакан вина и заглушить жажду перед сном, дверь в комнату Холмса распахивается. − Мой дорогой Уотсон, вы могли бы выдержать ещё один концерт? − Энергия и волнение окружают его как электрическое поле. − Я переделал вторую часть «Безымянной». Вы сможете выслушать меня? Я едва не роняю стакан. − Конечно. Он уходит в свою комнату за Страдивари, а я устраиваюсь на диване с сигаретой и стаканом вина, в предвкушении ощущая, как колотится сердце. Вернувшись, Холмс закрывает шторы и принимает позу, в которой собирается играть; в течение минуты он стоит с закрытыми глазами и поднятым смычком, а затем не выдерживает и опускает инструмент. Он нервно ерошит волосы до тех пор, пока они не приходят в живописный беспорядок. Его силуэт четко вырисовывается напротив тёмных штор, и этого достаточно, чтобы выбить меня из колеи; подавляя чувства, я так сильно сжимаю пальцами стакан, что, боюсь, могу его раздавить. Холмс как-то особенно, тревожно красив сегодня вечером и сам словно вибрирует, как одна из его скрипичных струн; напряжение, исходящее от него, потрясает меня; мне нужно держаться за что-то менее хрупкое. − Боже, какая жара! − восклицает он, нервно пожимая плечами под подтяжками. − Она терзает, мучает и раздражает меня безумно! Уотсон, вы не будете возражать, если я сниму рубашку? Сигарета почти обжигает мои пальцы, и я давлю её в пепельнице. − Нет, нисколько. − Мой голос дрожит. В действительности я хотел бы сказать: Боже, конечно, нет! И, пожалуйста, позволь мне сделать это для тебя. А потом я совершенно немею и едва дышу, наблюдая, как его тонкие длинные пальцы расстёгивают пуговицы. − Правила могут идти к чёрту в такую погоду, − объявляет Холмс, когда его рубашка падает на спинку кресла. Теперь он, одетый только в брюки, с петлями подтяжек на бёдрах, стоит босым на деревянном полу. Он убийственно красив. Просто смотреть на него мучительно; мне хотелось бы отвести взгляд, но даже ради спасения души я не смог бы сделать это. Холмс снова поднимает скрипку, и с первой ноты я понимаю: то, что я слышу сегодня, совершенно отличается от того, что он играл вчера вечером. Вчера музыка была нерешительной, исследующей, ищущей, достигающей соглашения с незнакомой эмоцией, но сейчас − ничего похожего на вопрос или эксперимент. Голос скрипки сильный и ясный, и если первая часть говорила с моим сердцем, вторая говорит с телом. Это − голос желания; он яростный, требовательный, неустанный и абсолютный. Каждая нота прикасается к моей коже, трогает меня, раздевает, лижет, причиняет боль, целует. Через две минуты меня охватывает опасный и сладкий озноб, а затем всё во мне начинает пылать. Я наблюдаю за Холмсом: прикрытые глаза, чётко двигающиеся пальцы на грифе скрипки, профиль от челюсти до плеча, тени выше ключицы, которая выглядит созданной для того, чтобы я проследил её совершенную линию языком. Холмс слегка покачивается под музыку, и мой взгляд скользит от его плеча до пояса брюк, а потом затуманивается и теряет связь с действительностью. Нет никаких сомнений: эта музыкальная пьеса − любовный акт. Есть дразнящая прелюдия, а затем само слияние; его темп возрастает и подводит к кульминационному моменту. И на этот призыв откликается не только моё тело, но и душа, придавая моменту глубокую чувственность. Мои губы горят, на лбу выступает пот, в паху нарастает напряжение, с которым ничего невозможно сделать. На мне − только тонкий шелковый халат, который не скрывает того, что со мной происходит. И всему виной − невероятная музыка и невероятный скрипач. Безымянное. Всё ещё безымянное, но едва ли невысказанное. Когда звучит финальное крещендо, вспыхнув под конец одной сильной нотой, которая, вибрируя, заполняет комнату, я дышу как после быстрого бега. Я смущён и позорно возбуждён. Мой взгляд падает на подушку в углу дивана, но если я потянусь за ней и положу себе на колени, то только привлеку внимание Холмса к тому, что хочу скрыть. И в любом случае слишком поздно. Он видит мой взгляд и возбуждение, скорей подчёркнутое, чем скрытое тонкой тканью. Моё лицо горит от смущения и волнения; думая над тем, не сбежать ли мне сию минуту прочь, я понимаю, что достиг точки невозврата. Я прочитал его музыку как сексуальное приглашение и позволил собственному желанию обнаружить себя. Теперь я должен столкнуться с последствиями. Если я всё неправильно истолковал, безвозвратно разоблачив своё извращённое влечение перед Холмсом − я полностью в его власти, причём эта мысль возбуждает и пугает меня в равной мере. Если он захочет, он может разрушить мою жизнь. При всём своём гениальном уме Холмс − человек действия. Положив Страдивари на фортепьяно, он в два стремительных шага подходит ко мне, поднимает на ноги и замирает напротив меня, очень близко. Его глаза горят огнём, который ослепляет меня. Я ощущаю все признаки опасности, но мне нужна опасность. Мне нужен его огонь. Я хочу его. Без предисловий он развязывает пояс халата, и ткань распахивается, выставляя на обозрение мою наготу. Мой член дёргается, как будто пытаясь дотянуться до его руки. Дыхание сбивается. На несколько секунд всё замирает − как воздух перед мощнейшим раскатом грома. Затем, возможно, что-то гремит и взрывается, сотрясая землю: пусть я, оглушённый, ничего не слышу, зато чувствую, как пол гостиной уходит из-под ног. Всё сущее даёт крен, и я уже вижу перед собой не требовательный страстный взгляд, а склоненную черноволосую голову. Затем Холмс продолжает начатое движение и плавно опускается на колени. Разведя полы халата в стороны длинными красивыми пальцами, он обнимает меня за бёдра, притягивает к себе, и я ощущаю его горячие нежные губы. Удовольствие проносится по мне раскалённой добела волной, и я, не сдержав стон, хватаюсь за его плечи. Когда я начинаю дрожать и мои колени подгибаются, он, усадив меня на диван и разведя бёдра, устраивается между ними. Самой идеи, что Холмс ласкает меня ртом, достаточно, чтобы я потерял сознание. Реальность же представляется и вовсе невозможной. Касаясь меня языком, он нежно рисует на промежности круги кончиками пальцев, из-за чего перед моими глазами расцветают ослепительные всполохи. Я чувствую его движения больше, чем вижу их, а когда он мягко стонет, звук в его горле вибрирует ударной волной по всем моим нервным окончаниям. Мне хочется на него смотреть, но удовольствие так безбрежно, что я закрываю глаза и сдаюсь в плен. Когда наслаждение достигает пика, я непроизвольно откидываю голову и, зарывшись пальцами в его волосы, выгибаю бёдра. Оргазм ослепляет меня, сладостно выкручивает всё тело − и тут же опустошает и блаженно лишает сил. Прежде чем я полностью прихожу в себя, я слышу, что Холмс поднимается с пола и быстрым шагом удаляется в свою комнату. В гостиной − неестественно тихо и спокойно. Не доносится ни звука. Когда дыхание восстанавливается, я вытираю пот с лица. Я не могу поверить в то, что сейчас произошло, и, возможно, Холмс не может тоже, поэтому так поспешно убежал. На мгновение страх овладевает мной, но я усилием воли отцепляю его когти. В конце концов что здесь было? Звучала прекрасная чувственная музыка. И была сознательная провокация − ведь то, что произошло, невозможно приписать прихоти или случайному порыву. Это было заранее обдумано, запланировано, желаемо. Почему же я должен считать, что он об этом сейчас сожалеет? Ему стыдно? Не может быть, чтобы он, да ещё с его проницательностью, сомневался относительно моего к нему отношения: Боже, да оно написано у меня на лбу. Я встаю с дивана и завязываю пояс халата. Затем беззвучно подкрадываюсь к двери Холмса. В течение нескольких минут я стою там, слушая и дрожа как собака, тоскующая возле комнаты хозяина. Какое-то время не слышно никаких звуков, но потом слабый стон достигает моих ушей. Я поднимаю руку, чтобы постучать, но, так и не решившись, опускаю её. Обходя скрипящие половицы, я отступаю и возвращаюсь в свою комнату. Когда я наконец погружаюсь в сон, за окном уже светает.