Токсичная влюблённость

Я не знаю, что произошло. Последнее, что я помню, — я сижу в парке и рисую свою Музу простым карандашом. Её зовут Маринетт, и она даже понятия не имеет, насколько она красивая. Улыбка прекраснее долгожданного солнца в пасмурный день, а глаза настолько бледно-нежные, что невольно вспоминаются хрупкие васильки, раскачивающиеся на ветру. Я помню каждый штрих до мелочей; помню, с каким нажимом и усердием рисовал её тёмные волосы, стараясь передать игру света и тени. А сейчас я в подвале с молотком в одной руке и гвоздями в другой. Дикий тремор. Нервничаю, словно собираюсь сделать что-то плохое. Или уже сделал. Не знаю. Ничего не знаю, ничего не понимаю и ничего не помню. Я никогда не пил и не употреблял, почему это случилось именно со мной? Даже предположить не могу, зачем мне инструменты. Ни разу ими не пользовался. Что же случилось? Напрягаю память, пытаюсь вспомнить. Виски словно сжимают в тисках, сердце бьётся чаще. Голова гудит. На секунду перед глазами всплывает мутный образ Маринетт, но тьма поглощает её раньше, чем я успеваю хоть что-либо понять.

***

Ох… Что случилось? По всему телу эхом отдаёт стреляющей болью. На глаза что-то давит. В висках вновь стучит. Чувствую, что почему-то лежу на полу. Кажется, я потерял сознание от перенапряжения. Или нет. Не знаю, однако это как-то связано с тем, что я пытался вспомнить. С трудом сажусь и поднимаю веки. Темно, но и без света по очертаниям помещения понимаю, что я всё ещё в подвале. Гвозди и молоток валяются рядом. Что же я видел? Думаю, это связано с ней. Неудивительно, ведь последнее воспоминание — портрет. Кстати, где он? Конечно, это далеко не самое важное сейчас, но мне бы не хотелось, чтобы часы работы пропали зря. Я хочу когда-нибудь — когда у меня наконец-то хватит смелости подойти к ней снова — подарить Маринетт каждый свой рисунок. Интересно, сколько времени прошло? Выворачиваю все карманы, но они пусты — ни телефона, ни кошелька, ни ключей. Сомневаюсь, что меня ограбили. Сердце вновь бьётся как сумасшедшее, в груди неприятно холодит. Делаю глубокий вдох и выдох. Нужно держать себя в руках. Я ничего не узнаю, если так и продолжу сидеть внизу. И нервничать пока бессмысленно. Паника ни к чему не приведёт. Вскакиваю. В глазах тут же рябь от резкой смены положения, но это ерунда, да и через несколько секунд всё проходит. Осторожно поднимаюсь по лестнице, и сердце снова начинает выскакивать из груди. По спине проходит холодок. Почему-то становится не по себе. Что-то не так. Я не понимаю, что именно, но не покидает ощущение, словно меня за этой дверью ждёт нечто ужасное и страшное. Так, ладно… Какой смысл стоять и накручивать себя, строя догадки? Я ничего не знаю и, кажется, ничего не сделал. По крайней мере, нет прямых указаний на это, так что нет смысла переживать раньше времени. Вдох-выдох. Более или менее успокоившись, открываю дверь. Яркий свет бьёт в глаза, и я ненадолго зажмуриваюсь. Значит, сейчас ещё день. Возможно, прошло не очень много времени после эпизода в парке. Через несколько секунд размыкаю веки и уже уверенно иду вперёд. Отчего-то становится легче, как гора с плеч свалилась. Дома тишина. Не слышно ни шума с кухни, ни телевизора в гостиной. Никого — я один. Странно. Если родителей нет, как я открыл дверь без ключей? Хотя, может, я все вещи из карманов вытащил, когда вернулся? Правда, для чего? Поднимаюсь к себе и вновь замираю перед дверью. Снова начинаю нервничать, хотя во всём остальном доме всё нормально, так почему же именно в моей комнате должно быть что-то ужасное? Что со мной происходит? Я странно себя чувствую всё это время. Голова опять гудит, словно там поёт детский церковный хор. Почему именно детский?.. Не знаю. Нет. Знаю. Они все знают. Мы все знаем. Ты… Я хотел зам… Что я хотел? Что-то с ней сделать? Да, точно. Так и есть. Маринетт, она… никогда не обращала на меня внимания. Закатывает глаза, когда меня видит, и гордо задирает нос. Я же плебей для неё, не то что местный аристократ Адриан. Высокомерная стерва. Гордая до ужаса. Притворяется милой девочкой, которая хочет всем помочь, но на самом деле этой лицемерке плевать на всех, кроме себя. Всё, что она заслужила, — страдать.

***

Голова кружится. В помещении темно и душно. Кажется, я снова в подвале. Что за чертовщина? На ощупь иду вдоль стены. Нахожу выключатель, включаю свет. Глазам опять больно, но привыкать они не торопятся, поэтому мне приходится их закрыть. Интересно, почему так? И как я опять оказался здесь? Что происходит? Ладно. Попробую разобраться. Итак, что я помню? Парк. Рисунок. Провал в памяти. Подвал. Потеря сознания. Всё ещё подвал. Моя комната. Снова провал в памяти. Вновь подвал. Это странно, но я уже не нервничаю. Мне это не нравится. Нормальный человек должен испугаться амнезии, а я словно привык. Наверное, поначалу это пугает, а потом, когда слишком долго находишься в страхе и напряжении, тебе становится всё равно. Так, что ли? Что случилось под дверью моей комнаты? Кажется, я что-то слышал. Или нет? Не уверен. Хотя это в любом случае странно. Открываю глаза. Взгляд бесцельно бродит по помещению, бегает по стенам, пытаясь зацепиться за какую-то деталь, но всё выглядит нормальным и обыденным… пока я не дохожу до угла. Сперва в поле зрения попадает мешок, а затем — связанные руки и ноги. Я не мог… Я не мог этого сделать. НЕ МОГ! Нет, это не я! Мне всё снится или это чья-то шутка — я не знаю, что это за хрень, но это не я! Кто угодно, но не я! Я не понимаю, что за дичь тут происходит, и не хочу понимать! Прошу, умоляю, пусть это исчезнет, пусть это прекратится! Несколько раз моргаю, тру глаза, но тело не исчезает. Чёрт… Чёрт! ЭТО НЕВОЗМОЖНО! ЭТО МНЕ ПРОСТО КАЖЕТСЯ! Проснись! ПРОСНИСЬ, ПРИДУРОК! П р о с н и с ь. Прос… Ты не спишь, Натаниэль. Знакомая одежда. Тёмно-серый пиджак, белая футболка и розовые джинсы. Узнаёшь, да? Неужели… Маринетт? Чёрт. Какого?.. Это правда сделал я? Да, правда, а кто же ещё? Но как? Да какая нахрен разница? Главное, что это был ты. Я. Это неважно. Важно, что эта стерва наконец-то отплатит сполна. Я в кои-то веки получу свою заслуженную долю её внимания. А она получит моё, только вряд ли будет этому рада. Три стены и часть крыши уже готовы. Прямо здесь, в углу потемнее, закрытые горой хлама, чтобы никто не заметил и при включённом свете, если случайно заглянет. Как и любого творца, меня до безумия волнует, будоражит, возбуждает один только взгляд на свой шедевр. Дерево идеально сочетается с камнями, но не в этом главная особенность дома. Ведь даже в книгах важна не обложка, а то, что внутри. Так и здесь. Главное — то, что внутри. И там будешь ты, Маринетт. Ты станешь одним целым с этим домом, станешь его частью, срастёшься с ним корнями. Подхожу к мешку и развязываю её. Кажется, всё ещё без сознания. Я же не убил её, да?.. Руки немного дрожат. Вновь начинаю нервничать. А может, не надо? Стоп, нет, что я делаю? Почему она здесь?.. Что происходит? Я… Маринетт… Как так вышло? Я ведь любил… люблю тебя, Маринетт. Почему ты такая жестокая и бесчувственная? Да! Ты сама виновата в том, что всё получилось именно так. Но всё же… прости меня. Хоть ты этого и не заслужила, мразь. С верёвками покончено. Стягиваю мешок и кладу голову на грудь. Сердце бьётся. И она дышит. Жива. Непроизвольно облегчённо выдыхаю. Я рад, что с ней всё в порядке. Она не должна умереть до начала веселья. На ней так приятно лежать. А ведь раньше я даже случайно не прикасался к ней, только прятался за углом и тихо рисовал. Как типичный девственник-сталкер. Хах. Маринетт наверняка и предположить не могла, что я способен на такое. Она думала, что я безобидный сыночка-корзиночка, поэтому была столь неосмотрительной по отношению ко мне. Поплатись же за это сполна! Но чуть позже. Беру её за руку. Холодная. Неудивительно — тут нет отопления. Но мне становится жарко. Приятное и непередаваемое ощущение. Сердце ускоряет свой ритм. Голова вновь гудит, но мне почти всё равно. Ма-ри-нетт. Какое же красивое у тебя имя. А характером прямо как та богатая сука и типичная стервозная блондинка… как её там… Хлоя. Но даже такая, как ты, кажется милой и невинной, когда спит. Парадоксально, не так ли? И даже не думаешь просыпаться, соня. Ну ничего, я тебя разбужу. Погодите, что я делаю? Почему она здесь? Ай, да плевать. Но это неправильно… Начинаю трясти её. Маринетт, проснись. Ты меня слышишь? Нет, не слышишь. И никогда не хотела слышать никого, кроме своего Адриана. Но ведь это не повод над ней издеваться, верно?.. Хотя она и заслужила. Почему всё именно так? Я… Я до сих пор не могу поверить, что оказался способен на такое. Ты никогда не верил в себя, Натаниэль. Пришло время всем доказать, что ты не пустое место. Да… Да… Я прав. Я всегда прав. Я, а не те, кто с детства насмехался надо мной. Неужели такой, как я, не заслужил хотя бы нейтрального отношения, не то что взаимности? Я настолько тебе противен? Чёртова мразь. С размаху бью её по лицу. Всё равно не реагирует. Тебе так нравится валяться на полу? Ладно. Нашатырь тоже сгодится. Обыскиваю все полки, но всё-таки нахожу аптечку. Спирт, вата… Мерзкий запах, но ничего не поделаешь. Время просыпаться. Дёргается, стонет, хмурится, но начинает дышать чаще. Видимо, действует. Моргает. Сперва взгляд пустой и без капли понимания, но после в нём отражается недоумение, а затем и испуг. Она не кричит — пока ещё просто в шоке. Маринетт выжидающе смотрит на меня, думая, что я объясню ей, что происходит. И всё-таки у неё очень невинные глаза. Я бы вечно смотрел в них. Может, вырвать их и оставить себе на память? Хотя, пожалуй, не стоит. Если и восхищаться, то только цельной композицией. Что происходит, Нат? Пожалуйста, помоги мне. Всё в порядке, Маринетт. Тебе не о чем волноваться. О чём ты говоришь? Я не понимаю. Ты всё прекрасно понимаешь. Тварь. Что?.. От удивления она давится воздухом. Ты слишком много говоришь. Давай лучше займёмся чем-нибудь поинтереснее. Мне всегда хотелось узнать, какая ты вблизи. Подхожу к выключателю. Маринетт всё ещё сидит на месте, даже не пытаясь убежать. Мне же лучше. Гашу свет и в мгновение ока оказываюсь в углу. Чувствую на себе её испуганное дыхание. Дурочка, всё ещё не дошло? Любая другая на твоём месте уже звала бы на помощь, а ты чего-то ждёшь. Неужели тебе это нравится? Тогда я просто не имею права прекратить и отпустить тебя. Не надо… А уже поздно. Даже слишком. В конце концов, всё ради этого и затевалось. И ты сама виновата. На ощупь ищу её руку, но попадаю на бедро. Поднимаюсь выше. Она вздрагивает, и, кажется, я слышу всхлип. Уже плачет? Не трогай меня… Прости. Не могу никак иначе. Ты даже представить себе не можешь, как сильно мне хотелось всё это время обнять тебя, прижать к себе и вдохнуть запах духов, перемешавшийся с ароматом свежей выпечки и весенних цветов. Они сейчас на каждом углу растут, верно (как и лицемерки вроде тебя)? Один раз я даже осмелился подарить букет из твоих любимых крокусов и тюльпанов, который ты тут же демонстративно выкинула. Вот он, момент истины. Это немного… волнует. Я ни разу этого не делал, и вряд ли это повторится, поэтому стоит насладиться происходящим по полной. Поднимаюсь ещё выше. Дохожу до груди, перебираюсь на плечо и оставляю руку на шее. Несильно сжимаю. Она испуганно дёргается. Отпусти… Наклоняюсь к Маринетт ближе. Слабо кусаю за шею. Снова всхлипывает. Ну и плакса! Провожу языком. Такая приятная на вкус, что хочется съесть. Да… Оно явно того стоило. Вновь спускаюсь вниз, продолжая на ощупь изучать её тело. Почему ты не сопротивляешься? Чёртова. Шлюха. Тебе правда это нравится? Мне кажется, нормальным людям не должно, хотя не мне тебя судить. Прекрати уже! Маринетт наконец-то вяло пытается оттолкнуть меня, но она наверняка ослабла после всего, поэтому у неё ничего не выходит. Нат, ты же не хочешь этого делать… Она права. Это неправильно. Я не хочу. Я должен. Я просто обязан показать ей, на что я способен; обязан проучить. Резко подхватываю Маринетт — она даже не успевает ничего сообразить — и пересаживаю к себе на колени. Руки перебираются на плечи, и я прижимаю её к груди. Мне становится ещё жарче от тепла девичьего тела. Она вновь пытается вырваться: дёргается, несильно бьёт меня по животу, кусает — чёрт, а эти укусы даже немного приятны, кто бы мог подумать! — и старается кричать, но её голос охрип. Сейчас я вижу её настоящую — без прикрас, без маски притворщицы; вижу настоящие эмоции, и глаза привыкли к темноте настолько, что, кажется, я могу разглядеть в её собственных страх, отвращение и нена… Вдруг Маринетт выдыхается, и я чувствую, как губы непроизвольно искривляются в подобие ухмылки. Я победитель. Не она. Так быстро сдалась, даже немного скучно. Или просто устала? Внезапно для неё подтягиваюсь к ней и целую, нагло пролезая языком сквозь плохо сомкнутые зубы. Конечно же, Маринетт пытается отвернуться, отстраниться, оттолкнуть меня, но я крепко держу её: правая рука у затылка, левая — ниже спины. Я даже знаю, что она думает обо всём этом: пошло, мерзко, вульгарно, непристойно, грубо. Она явно представляла это не так, а совсем иначе — не со мной, а с этим… Адрианом. Тьфу ты. Ещё не поздно остановиться. Нет, поздно. У неё был шанс. Я столько раз прощал её. И ради чего? Прерываю подобие поцелуя так же резко, как и начинаю, убирая правую руку. Она тут же сплёвывает куда-то в сторону, вытирает рот. Ты ужасен! Я знаю. Наигранно мило улыбаюсь, как я всегда умел. Маринетт, я уверен, смотрит на меня с омерзением. Что же, её можно понять, но это далеко не самое худшее, за что ей придётся меня ненавидеть. Однако… не всё сразу. Самое интересное в конце. Кладу обе руки ей на шею и слегка сжимаю и разжимаю, повторяю так несколько раз. Теперь она недоумевает и на всякий случай кладёт свои ладони сверху. Забавная. Резко сдавливаю горло, держу изо всех сил. Маринетт хрипит от ужаса и дёргается, старается разжать мне пальцы, но ничего, конечно же, не выходит. Вот глупая, с чего она решила, что мне интересно душить её, да ещё и в самом начале? Так, для нагнетания. А то, вижу, ей не столько страшно, сколько отвратительно. Когда она начинает задыхаться, отпускаю. Маринетт хватается за шею, пытаясь отдышаться. Пользуясь её заминкой, резко, но осторожно — чтобы не ударилась головой — валю на пол и нависаю над ней. Такая милая картина: беззащитная девочка и, скорее всего, вся синяя-синяя — от глаз до будущих синяков на горле. Недоумённо хмыкает. Наивная Маринетт даже не понимает, что я хочу с ней сделать? Предлагаю тебе угадать, что будет дальше. Да пошёл ты! Снова усмехаюсь. Стоит ей хотя бы объяснить, а то как-то неинтересно мстить, если она не имеет ни малейшего представления о том, что скоро произойдёт. Не то чтобы дело было в одной только похоти — ты не подумай! — просто ты должна почувствовать себя униженной по полной программе. Как когда-то я. Ведь твои издевательства были довольно жестокими. Я до сих пор помню то фальшивое признание в любви. А ты? Вряд ли. Ма-ри-нетт, Ма-ри-нетт… Почему-то так приятно растягивать это ненавистное имя, произносить его между делом. Интересно, любит ли она его так же, как и себя? Наклоняюсь ближе. Её руки упираются мне в грудь, но сил оттолкнуть вновь не хватает. Утыкаюсь носом в шею. Маринетт съёживается и, кажется, снова всхлипывает. Шумно вздыхаю. Никогда не лежал рядом с кем-то другим, и сейчас почему-то хочется оттянуть момент, хотя дальше уже некуда. Я должен это сделать, как бы ни были (не)приятны отдельные моменты. Я обязан закончить. Медленно — будто бы нехотя — спускаюсь ниже. Слегка прикусываю кожу под ключицей. Она вздрагивает и в очередной раз всхлипывает. Ладно, ладно… Я была неправа… Прошу, прости меня… Остановись, давай поговорим? Я молчу. Маринетт всегда умела давить на жалость, и если я сейчас дам слабину, то всё закончится, не успев начаться. Нужно игнорировать её и отрабатывать программу. Просто отрабатывать чёртову программу. Сучка должна знать своё место. Запускаю руки под футболку. Маринетт резко, испуганно вдыхает, и её грудь приподымается. И даже эта часть не особо обязательна, но, чёрт, какая же приятная на ощупь её кожа. Она холодная, но мне по-прежнему жарко. Маринетт начинает чаще дышать, стыдливо отворачивается, и, думаю, она уже осознала неизбежность, раз перестала сопротивляться. Что ж, мне же легче. Резко становится тесно, а воздуха перестаёт хватать в этом душном подвале, когда я спускаюсь ещё ниже. От одежды избавляюсь быстро. Прижимаюсь к ней. Она почти не кричит, только тихо плачет, пока я медленно вхожу, стараясь подольше растянуть (не)приятные ощущения. Я не извращенец, но почему мне начинает нравиться эта часть? Тепло, влажно, липко. Холодно, пошло, мерзко. Два разных взгляда на одну и ту же ситуацию. И где-то в глубине души я понимаю, что это крах для нас обоих. Ни он, ни я больше не будем прежними, потому что ты попросту сломала нас, Маринетт. Нет, это ты внушил мне, что это правильно. А какая разница, если ты в итоге согласился со мной? Пошла ты на хер во всех смыслах, Маринетт! Несколько быстрых движений, и вскоре всё заканчивается. Включаю свет. Она лежит на грязном полу и совсем не смотрит в мою сторону. Взгляд направлен куда-то вверх, за пределы этого помещения. Она даже не двигается, так и валяется. Ну и кто ей тогда доктор? Беру за ноги — ноль реакции — и тащу в сторону недостроенного дома. Маринетт словно выпала из реальности. Она совсем не сопротивляется и, как ни странно, не кричит, когда я вбиваю гвозди, а только шипит, дрожит и плачет. Когда я строю четвёртую стену, моя любимая Маринетт лишь смотрит на меня бесцветными глазами до последнего камня. Дело сделано. Ни окон, ни дверей. Надёжно замуровал, никто не услышит и писка. Только… пустота внут… Да, верно. Она — пустышка, которая не стоила стольких заморочек. Только чем ты лучше неё после всего? Да ничем. Мы все пустые. И я наконец-то понимаю, что здесь мне и придёт конец. Путь назад отрезан. Больше нет прежнего Натаниэля, и уже ничего нельзя исправить. Больше ничего нет. Я выполнил свой долг, и теперь у меня нет смысла жить. Но, прежде чем я сделаю это, я обязан убедиться, что её никто не найдёт раньше времени. И я запираю подвал изнутри, а после беру гвозди и молоток.