ingenue

Небольшими, но быстрыми шажками девушка уверенно поднималась на самый верх: в совятню. На часах время уже перевалило за полночь, и риск попасться был довольно высок. В этом случае у ее факультета отняли бы ни один десяток очков. Гермиона знала это, как никто другой. Но как же трудно было поубавить свое рвение к старым привычкам, когда они были всем, что занимало ее кудрявую голову в течение недели. Каждое воскресенье с начала октября девушка тихо, стараясь не выдать себя, сбегала по ночам в промёрзлую совятню. Мантия в последнее время совсем не укрывала ее от этого арктического ветра, который пронизывал до костей, оставляя в душе мутный осадок чего-то нехорошего. Но он был единственным, кто сопровождал Гермиону такими ночами. Все это начиналось так примитивно. Однажды девушка проснулась посреди ночи от холода и ветра, что бесстыдно стучал в окно рядом с ее кроватью, зазывая поиграть с ним на улице, ведь сейчас там было так одиноко. Грейнджер, укрывшись в плед и не забыв про мантию, вышла на каменные ступени перед входом в здание. На улице было тихо. И одиноко. Гермиона не чувствовала себя по-другому в толпе людей, но сейчас это состояние казалось ей донельзя правильным. Вокруг никого не было. Лишь весело гулял тот самый ветер, что разбудил ее в то время, когда утро только начинало возрождаться из пепла ночи. На каемке горизонта золотыми нитями расходилось небо, заставляя задуматься, почему люди нуждаются во сне, когда такая красота остается незамеченной. Еще не распустившееся цветами утра небо на секунду прорезала черная рябь, заставляя девушку сощуриться, пытаясь понять, почудилось ли ей это после такого неясного сна. Небольшая тень через секунду метнулась в сторону совятника, словно это был самый быстрый в мире ловец. Гермиону пробрала дрожь предвкушения чего-то неизвестного. Она не успела опомниться, как ноги уже поспешно несли ее к совятне, а голова была полна интригующих мыслей. Запыхавшись, девушка все-таки смогла почти мгновенно ретироваться с широкого одинокого двора в пустую совятню. Она знала, что по ночам совы покидали это место в поисках раннего завтрака (или позднего ужина, кто же знал, что на уме у этих птиц), но то мелькнувшее пятно просто взбудоражило ее настолько, что она и не подумала, что это могла бы оказаться всего лишь темная хищница ночи, принадлежавшая одному из студентов. Но это не была просто птица. Гермиона и не заметила бы ее, если бы не шорох где-то сверху. Холодок пробежал вдоль ее тонкого позвоночника, выбивая из груди рваный выдох. Ком в горле не позволил даже сглотнуть набежавшую из-за тревоги слюну, поэтому девушка просто замерла на месте в надежде, что ей померещилось. Но звук вновь повторился, и она уже даже не была уверена, что это был шорох. Больше было похоже на что-то гортанное, выпущенное изнутри, как частенько из людей выходят слова или вой из волка такими же холодными ночами. Солнце стало нежно, почти по-матерински, ласкать ресницы Гермионы, от чего та мгновенно проморгалась, но не двинулась с места. Поборов себя, девушка вздохнула, нервно крутя лоскут мантии между тонких пальцев, после чего решила все-таки взглянуть на нечто, что имело смелость потревожить одну из лучших учениц Хогвартса. Кудрявая подняла взгляд, пытаясь незаметно увидеть причину того, что заставило ее, сбивая носы обуви, подниматься по этим обрывистым каменным ступеням, норовясь споткнуться через шаг. Из-за утреннего солнца, что все еще пыталось взять в свои объятия ее медовые глаза, было трудно разглядеть что-либо в таком контрасте. Но вдруг она видит два огромных янтарных огонька, и сердце ее начинает заходиться в восторге. Тук-тук, тук-тук… Дыхание сжалось в груди, а она восторженно закусила нижнюю губу, стараясь сдержать взаперти, под оковами железных замков, задорный смех. Она так давно не смеялась по-настоящему. Даже улыбки ей приходилось выдавливать изо дня в день. Просто Гермиона так дико уставала, а шутки про слизеринцев больше не казались ей такими уж смешными. Может, она просто выросла? Этого девушка не знала. Но ей становилось нехорошо на душе, когда сожаление за поступки своих друзей чувствовала она. Иногда они теряли границы. И это сожаление, мысли о том, что это было ошибочное мнение о ком-либо, обволакивало все ее внутренности горькой смолой, не давая порой засыпать. Внезапно огромная птица слетела вниз, поднимая мелкий мусор ветром своих пушистых, но мощных крыльев. Существо оказалось в жалком метре от нее, с интересом разглядывая человека перед собой. Я выгляжу так глупо сейчас. Стыдно даже перед этой птицей. Девушка неотрывно смотрела, как солнце накидывает плащ лучей на перья совы, делая ее безумно красивой в этом раннем безумии. Птица редко моргала, иногда поворачивая голову в разные стороны, а Гермиона все стояла, словно примёрзшая. Окоченевшая от холода, но пораженная до невозможности величием этого животного; ее грудь сводило от радости, что девушка почти стала задыхаться, забыв, что нужно дышать. Послышался шум крыльев кого-то другого, но Гермиона все еще не могла оторвать взгляда от такой красавицы. Когда рядом с этой ночной дьяволицей приземлилась светлая сова, девушка улыбнулась. Букля всегда была такой изящной и хрупкой. А сейчас ее силуэт буквально терялся рядом с этой птицей. И тут Гермиону обожгло то самое осознание, которое приходит в неожиданные минуты. Просвещение. Такие же чувства она испытала, когда, выйдя за дверь кабинета после теста по травологии, осознала, где именно сделала ошибку. И было поздно что-либо менять. Или же, когда Гарри в очередной раз говорил, как слизеринцы заносчивы, когда Нотт вдруг решил похвастаться достижениями в учебе. Что здесь было такого, что задело Поттера? Гермиона не знала. Но ей было жаль, что она не смогла ни извиниться за поведение друга, ни предотвратить всю ситуацию в целом. Это была самая красивая птица, которую кудрявая леди видела в своей жизни. Величие читалось в умном взгляде, мощном клюве и безумно красивом, по-королевски шикарном, оперении, хоть оно и было очень мрачным. Но Гермионе нравилось. Нравилось, что она поняла свою ошибку, хоть все это время и думала, что перед ней была сова. Когда это был филин. Грейнджер не знала, у кого во всем Хогвартсе может быть такое сокровище, но она завидовала белой завистью, что кто-то может касаться этого изумительного существа. Вдруг глупая, по-детски наивная, идея влетела ей в голову вместе с этим ледяным арктическим ветром. Она запустила дрожащую руку в кармашек своей мантии, доставая оттуда пару шариков Reese's Puffs. Их не продавали нигде в волшебном мире, поэтому она всегда привозила их из Лондона перед новым учебным годом. Это служило своеобразным напоминанием о родителях, которые были так далеко, но все еще ждали и любили ее. Филин осторожным движением клюнул в протянутую ладонь Гермионы, едва касаясь кожи, и одна горошина этого сухого завтрака исчезла из поля зрения девушки. Она, не заметив, задержала дыхание, улыбаясь. И на душе было так хорошо. Нигде не было фальши, лжи людей, скуки, грустных лиц, глумливых шуток и замечаний, зеленого и золотисто-коричневого цвета в галстуках. Была только Гермиона и огромный филин. Когда горошки исчезли с ее синеватой ладони, филин взлетел на самый верх: туда, где он сидел до этого, наблюдая за ней, но оставаясь почти незамеченным. Она еще некоторое время греет птицу своим вниманием, когда щебет и утренняя трель с улицы навевают мысли о том, что стоило бы вернуться до того, как кто-либо проснется. Она не хотела лишать весь факультет баллов. Гермиона хотела вернуться сюда еще. Вот, что девушка делала сейчас в самом лоне ночи, когда солнце только рассыпалось на частицы, сдаваясь под давлением луны и россыпи созвездий на плечах залитого чернотой неба. Она все поднималась по этим каменным глыбам одиночества, каждый раз оступаясь на двадцать третьей ступени в течение уже пяти недель. И каждый раз это предвкушение увидеть огромного черного филина было сильнее, чем желание спать по ночам. Гермиона была опьянена идеей нахождения рядом с кем-то таким мудрым, но и красивым. Она хотела быть такой же. Чтобы люди ценили ее ум. И чтобы красивой считали тоже. Девушка завидовала птице. Ей хотелось найти кого-то, кто смотрел бы на нее с таким же лютым восхищением. Зайдя в совятню, филин сразу же бросился во взгляд. Он сидел на импровизированном окне, выжидая ту, кто тайно носит какие-то странные шарики. Но на вкус они были ничего. Поэтому этой встречи каждый раз ждала не только она. В этот раз она взяла целую упаковку Reese's Puffs. Гермиона села на тонкую солому рядом с филином, когда тот лениво переместился и оказался у ее колен. Девушка сунула руку в картонную упаковку, доставая несколько горошин и кидая их у лап филина. Палец на ее правой руке все еще болел после того, как ночной друг укусил ее, требуя еще, когда у нее больше не было взято с собой. Но не по этой причине Гермиона притащила с собой оставшуюся пачку. Сегодня, перед ужином, девушка шла с Гарри и Роном, обсуждая невинную чепуху, что мгновенно приходила на ум кому-то из них, поэтому их болтовня не прекращалась уже который час. Ей, наконец, было спокойно рядом с ними, и она вновь смеялась и улыбалась не через силу, а потому что действительно так хотела. А потом на пути показались зеленые галстуки, и ей захотелось провалиться под землю, когда ее глаза встретили хмурый взгляд Малфоя, направленный в сторону Рона. Этот рыжий парень был слишком вспыльчив. Раздул конфликт из-за ничего. Ему всего лишь стоило бы заткнуться вовремя, но этого он, увы, не умел. И она ненавидела эту черту характера в нем больше всего на свете. Даже больше, чем она не любила Малфоя и брокколи по утрам. — Посмотрите-ка на нашу принцессу, она снова чем-то недовольна, - задев кудрявую локтем, Рон намекнул на слизеринца с блеклыми, «вымершими», как любила говорить Джинни, волосами. Вся проблема оказалась в том, что если ты обидишь одного из них, они обидят в ответ. И Рон, черт подери его глупую логику, а порой и ее отсутствие, знал это! Но этот рыжий мальчишка совсем не ожидал, что Теодор Нотт такой же глупый, как и он сам. В свои восемнадцать Рон был сильным, смелым, хитрым. Но ему не хватало ума понять, что за каждый проступок он получит в дважды больше, чем он сделал. Так действовала карма. — Нотт, просто иди дальше, - Гермиона услышала тихий шепот Малфоя; видимо, парень был не в духе для стычек. Или хотя бы не в состоянии дать достойный отпор гриффиндорцам. Если бы не девушка, то слова Драко никто бы не заметил, ведь он не говорил этого даже своему другу. Это было похоже на мольбу. Которую не услышал никто. Было поздно. Тео толкнул Рона, и тот налетел на Грейнджер, запутавшись в собственных ногах. Девушка рухнула на каменный пол, ударяясь ребрами о холодные блоки. Это выбило из нее дух, и на секунду закружилась голова. Придя в себя, она видела, как Блейз удерживает светловолосого от непоправимого. Им же снимут очки, сделай они хоть еще один неверный шаг. А рядом у стены стоял Нотт, вытирая тонкую струйку крови, вытекающую из носа. Его лицо казалось бледным в свете коридора, а плечи немного дрожали. Гарри за шиворот оттягивал Уизли, предварительно дав ему кулаком по плечу, усмиряя пыл. А Гермиона все еще была на полу из примеси беспородных камней и кремния, следя за всем. Она была так обескуражена, что не могла позволить себе сдвинуться с места. И всем плевать. — Вы забыли свою грязнокровку, - хрипит вслед Нотт, а взгляд Драко Малфоя наливается какими-то непонятными эмоциями. И вдруг он улыбается. Ядовито. Больно. С осознанием. И эта ухмылка бьет под ребра каждый раз, даже если он молчит при произнесении этого слова. Он был его отцом-основателем, и каждое использование его в сторону Грейнджер приравнивалось чуть ли ни к личному признанию и уважению от этого аристократического придурка. Но Гарри не вернулся. И Рон не остановился. Они ушли. Слизеринцы уже отошли от места стычки, обговаривая стратегию будущей игры в квиддич. А Драко стоял на том же самом месте. Воздух между ними был заряжен. И вот-вот должна была начаться гроза, полная непредсказуемости, грома и молний. — Лучше бы тебя здесь не было, Грейнджер. Лишь нагнетаешь. Это подбило девушку не пойти на ужин. Она мерзла в ожидании ночи, а ее мысли заставляли дрожать. И дело не в температуре воздуха. А в том тоне, взгляде. Гермиона так не любила с ним общаться. Потому что его сердце жило во льдах Антарктики, ветер которой свистел между ее ребер, заставляя содрогаться в всхлипах по ночам вроде этих. Она не знала, почему ее пальцы и легкие замерзали каждый раз после контакта с ним, но ее сердце как будто билось в конвульсиях. И ей никогда не было так больно, если ее обижали. Но один взгляд этих пасмурных глаз мог довести ее до состояния апатии. Эти чертовы глаза, полные отвращения, боли, ненависти. Боли? Поэтому сейчас девушка всухомятку заставляла себя проглатывать эти чертовы шарики, присланные ее родителями, а жесткие края драли горло, как при ангине. Она давилась этими горошками, в самом деле, надеясь, что один из них залетит не «в то горло», и тело перестанет дышать. Гарри не пошел за ней. Не пошел и Рон. И как будто забыли. Это убивало, заставляло вновь брать горсть этих треклятых сухих сфер, наполненных воздухом и злаками, и есть, стараясь не разреветься. В такие моменты думаешь, что слизеринцы действительно змеи. Мерлин, да что же это такое с ней! Услышав хлопки, отдаленно похожие на шаги, она замерла в ужасе. Если им снимут очки из-за ее дурости, ей совсем станет худо. Не простит себя девчонка. Гермиона уползла в противоположный угол от окна, почти возле двери, укрываясь темной мантией. Так ее сразу не заметят, и она успеет сбежать вниз по лестнице. По крайней мере, она на это надеялась. Ее сердце отбивало так же, как маршируют солдаты; так же, как рыбка в банке, которой не хватает воздуха. И ей было так дурно, но что она могла поделать? Ее тяжелое дыхание словно глушило. Почему-то она не понимала, что этого сопения вовсе неслышно из-за дикого ветра, который успел подняться и развить скорость; который проходил по коже электрическим зарядом. Гермиона перестает дышать, когда в совятню заходит неизвестный ей силуэт. Она вжимается в стену, присев на корточки, стараясь не привлечь внимания. На человеке темная мантия. Темный капюшон надет на голову, от чего она и рада, и зла: ей было интересно, кому не спиться. Но лучше она останется незаметной, лишь бы унять этот звон в груди. По походке она поняла, что перед ней парень. Что-то забавное всегда было в том, как ходили парни по Хогвартсу, бегали. Это все выделялось. Незнакомец подошел к филину, проводя бледными под лунным светом пальцами по оперению птицы. Та ластится о его руку и слышится смешок, слетевший с незнакомых губ. Его кожа бледная, изящно обтягивает тонкие пальцы и острые запястья, колючие костяшки. Она следила за этой рукой так же, как за филином несколько недель назад, увидев его впервые. Красота этого тела завораживала. Гермиона даже не могла сказать, хочет ли она знать обладателя таких рук. Он был высок, с широкими плечами, а его дыхание слышалось даже в двух метрах между ними. И ее это пугало. Вдруг он тоже слышит, как она пропускает через себя этот морозный воздух, обжигая бедные легкие девушки? Тело Грейнджер напряглось, когда он замер, убирая руку от птицы. Парень наклоняется, подбирая с земли картонную коробку оранжевого цвета, из которой высыпается пару горошин. Гермиона думает о том, какая же она глупая, что забыла это лакомство буквально на виду. И тут же новая мысль посещает ее голову: пора бежать. Сейчас, либо ее поймают. И она почти вываливается на промерзлый порожек совятни, в панике спотыкаясь на первых ступенях и натягивая на голову черную мантию. Пока она через одну перепрыгивала эти каменные глыбы, что были старше ее на несколько столетий, перед глазами были эти чудные голые запястья, обтянутые тонкой кожей, отдающей королевской белизной в лунном свете. Открывая двери на входе, она оборачивается и видит, как темный силуэт стоит на самом верху совятни, на том самом порожке, через который она чуть не полетела вниз с дикой высоты. Гермиона знала, что незнакомец не видит ее лица за тенью мантии и призраков страха, пляшущих на ее опустошенном лице. Закрывая глаза этой ночью, в сознании воскресали все ощущения снова. Звук той усмешки, обладатель которой имел такие безумно восхитительные руки, прикосновения которых Гермиона захотела почувствовать на своих потрескавшихся полных губах; почувствовать прикосновение длинных осторожных пальцев; почувствовать, как заходиться сердце от восхищения. Она должна была догадаться, что хозяин такой птицы будет таким же особенным. Пугающе запоминающимся. И сердце звенело в ушах до самого утра от мысли, что этот незнакомый парень учится с ней в одной школе. Вдруг эти руки каждый день перед ее носом, но она слишком занята учебой в течение солнечного шествия, что лишь при лунном правлении она замечает красоту? Дыхание становилось спокойнее, сердце не заходилось, а в голове все еще стоял силуэт. Этой ночью Гермионе показалось, что она почувствовала прикосновение тех самых рук.