ingenue

Шаг. Еще шаг, увереннее. Дыхание спирает внутри, разжигая непонятный огонь где-то под сердцем. Плакса Миртл исчезла сразу же, как Драко залетел в ближайший туалет, что увидел. Этот тусклый свет, застоявшийся влажный воздух – все казалось ему абсолютно отвратительным, что собственноручно захотелось вырыть себе могилу прямо в ледяном кафеле под ногами. Его трясло, тело буквально заходилось в конвульсиях, а из легких выжали весь воздух, словно кровь из донорских пакетиков. Он небрежно сел на пол, прижимаясь затылком к твердой каменной стене. Именно в этот момент он бы очень хотел разбить себе голову об эту самую поверхность. Кошмары преследуют Драко почти всю его жизнь, и они стали ее неотъемлемой частью, без которой Малфой был бы уже не Малфой. Мальчишка, вечно делающий неправильные выборы. Он не осознавал этого, но где-то в глубине черной дыры, что пожирала его внутренности, было та часть его души, которая желала спасения. В ночи вроде этих Драко никогда не мог заснуть снова, боясь, что чьи-то бледно-мертвые руки начнут душить его. Этот молодой человек всегда славился физической силой среди парней всех факультетов, хоть и изрядно прятался под школьной формой. Только эта подготовка никогда не позволяла ему выныривать из снов вовремя или держать свои эмоции под контролем. Он бы пожелал и вовсе не чувствовать ничего. С радостью бы подсунул свои прозрачные вены под окурок Блейза, если бы это помогло ему забыть о кошмарах хотя бы ненадолго. Вбейте ему палочку вместо деревянного кола в сердце, если хоть какие-то воспоминания на миг исчезнут из светлой головы. Он просто хотел снова почувствовать себя самим собой и никем больше. Драко хотел быть просто Драко. Не хотел он быть лучшим учеником Слизерина, сыном пожирателя смерти, самым ярым ненавистником Гарри Поттера и грязнокровок. Хотел просыпаться с утра, идти в помятой рубашке и с потрепанными волосами на завтрак, бурчать Блейзу тихое приветствие, давать Нотту подзатыльник за глупую шутку, которая действовала на нервы. Хотел улыбаться людям, которые действительно вызывали у него интерес, а не тем, что вызывали его глупое желание хрупкого женского тела, которое исчезало уже спустя час. Его руки скучали по клавикордам, музыку которых он слышал даже теперь. Слышал ли? Приглушая давящую боль в голове, слизеринец понимал, что где-то в глухих коридорах действительно раздаются ноты, которые он почти позабыл. А еще Драко прекрасно знал, что в этой школе только двое могут и умеют хорошо играть на клавикордах. И одним из них он являлся сам. Второй была Грейнджер. В этот момент захотелось увидеть ее, как не хотелось никогда до этого. Гермиона не могла уснуть вторую ночь, что слишком сильно сказывалось на ней. Она абсолютно не могла сконцентрироваться на занятиях, не запоминала вовсе, что читает или конспектирует, прослушивала нужную информацию, которую Гарри так хотелось донести до нее. В ее голове был полнейший бардак, который вызывал волнение по любым поводам, когда девушка ложилась спать. И это доводило ее до линии, где адреналин скакал в крови, а она сама не могла найти себе места. Рон говорил, что музыка помогала ему засыпать в детстве, потому что это давалось ему с трудом из-за боязни темноты. Он и сейчас любит засыпать под какую-нибудь ненавязчивую мелодию, ибо это обеспечивает более крепкий и сладкий сон, после которого Уизли был готов на все. Гермионе всегда нравился звук клавикордов, потому что, когда она была маленькой, ее мама постоянно наигрывала мягкие мелодии, которые трогали за душу. Это и были именно той причиной, что заставила Гермиону сесть когда-то за изучение игры на этом инструменте. Она себя изнуряла до такой степени, что пальцы немели, а плечи заходились ноющей болью, но сердце наливалось бушующей радостью, словно это море во время шторма, ибо у нее, наконец, получалось что-то играть. Эта целеустремленность дала многое этой девушке. Тогда она впервые поняла, что за свое развитие она может поручиться сама. И что всего можно достичь, стоит лишь действительно этого захотеть. У Драко не было особой причины учиться играть и вообще тратить свое время. Было простое и банальное надо. Его мать была самым мягким человеком из семейства Малфоев, но это вовсе не значило, что она собиралась позволить своему сыну загубить себя и не иметь самого лучшего. Под лучшим всегда понималось культурное развитие со стороны Нарциссы, превосходство над другими – со стороны Люциуса. Между тем и другим не было особой разницы. Сказать по правде, Драко ее даже не чувствовал. Потому что все, что позволяло ему развиваться, было инсценировано его матерью под влиянием отца. Это была странная система, но права возмущаться у младшего представителя, а тем более отказывать, просто-напросто не было. Гермиона сидела за клавикордами уже почти час, но мелодия, что так яро крутилась в голове, не хотела выливаться в действительность. Ее рука то соскальзывала, то и вовсе вздрагивала в ненужный момент. Нервы шалили из-за того, что у нее вновь и вновь ничего дельного не выходило. Эта музыкальная сессия умиротворенности превратилась во что-то зловеще мучительное, но Гермиона решила, что она не уйдет никуда, пока не сыграет так, как надо. — Возьми выше, - говорит Драко, видя, как она злится уже пару минут в его присутствии, хотя об этом она не была осведомлена. – Тогда и рука слетать не будет на кульминации. Если это она, конечно. С такой игрой вообще трудно что-либо понять. — Малфой, иди к черту. Что сорвался ни свет, ни заря, - буркнула Гермиона, но играть не начала. Она чувствовала на своей спине его взгляд, из-за чего ей становилось не по себе. В воздухе повисла глухая тишина, не разбавляемая даже шумом их дыхания. Драко с сомнением смотрит на тонкий позвоночник, который видно сквозь ночную рубашку Гермионы, но молчит. Ему было интересно, будет ли она играть, как он ей предложил, или же станет упрямиться, как делает обычно. Долго ждать ему не пришлось, потому что в уши ударила мелодия, из-за которой задрожало сердце в клетке из костей ребер. Он старался дышать как можно тише, чтобы не мешать самому себе слушать эти звуки. В них было что-то адски родное и пронизывающее его сердце до боли, оставляя там глухие дыры, сквозь которые витает ветер на набережной. Этот звук напомнил ему о том, что когда-то он был ребенком. Ребенком без обязанностей, страха и ненависти к самому себе. Тем самым ребенком, которого считал настоящим Драко. И в горле стал ком, который предвещал о нервном срыве или слезах. Но вот только этот Малфой, стоявший за хрупкой девушкой, уже не умел плакать. Умел лишь скрывать душевные истязания. Сейчас этого казалось достаточно. Потому что внезапно после того, как она закончила играть, в голове стало тихо. И не было голоса, который постоянно твердил, что за каждый проступок он обязательно ответит. Не было голоса, который называл Гермиону грязнокровкой. Осталась лишь та часть, которая любила шептать Миона и смотреть, как девушка теряется. Остался он настоящий. — Не знала, что ты играешь на клавикордах, - произносит кудрявая гриффиндорка, поворачиваясь к Малфою лицом. Он видит в тусклом свете свечи мешки под ее глазами, непослушные волосы, которые торчат во все стороны и создают впечатление, что ее силуэт светится. А цвет глаз такой темный, но взгляд словно потухший. Драко понимает, что она не высыпается вовсе. Может, даже не спит. — Ты и не спрашивала, - он пожимает плечами, становясь рядом с Гермионой. — Как будто бы ты ответил, - девушка закатывает глаза, вставая и норовясь поскорее убежать от слизеринца, который умудрился найти ее и среди темноты ночи. Парень лишь хмыкает, когда проносится рядом, оставляя в воспоминаниях запах яблок в карамели. Ему было трудно признаться в этом, но Драко привлекали простые запахи, цвета. Простые люди. Его тошнило от фарса, в котором он вырос. Может быть, именно поэтому он меньше всего хотел находиться в аристократических кругах. Когда Гермиона замечает, что Драко садится за клавикорды, внутри разгорается детский интерес и нескрываемое любопытство. Он знает, что она не ушла, потому что дыхание тихими отголосками оседает на пыли в этом помещении, создавая атмосферу скрытности. Без нее такого бы не было. Малфой не спешит играть, а Гермиона не просит. Она была занята. Завороженно глядя, как на его обнаженной спине ходят мышцы, торчат острые лопатки, по которым так и хочется провести пальцами. А свеча, дающая тусклый свет, делает его похожим на ангела. И это вечно напряженное тело в тугой белесой коже - словно он был проклят в прошлой жизни - уже не кажется такой мертвенно-синей. Эти алые, апельсиновые и солнечные цвета создают вокруг него мягкую ауру. И Гермиона не может оторвать взгляд. Внезапно у нее появляется мечта: увидеть, как первые лучи рассвета касаются этой кожи. С первых нот Гермиона узнает песню, и сердце беспощадно щемит в груди. Каждое нажатие клавиши рвет струны на скрипке ее души, и она больше не ненавидит его. Просто не может. Девушка всю жизнь пытается избегать этой песни, потому что потом ей приходится слишком долго приходить в себя. Это был идеал ее музыки; Гермионе хотелось, чтобы каждая мелодия, каждый звук любой композиции или песни вызывал в ней подобное. К сожалению, это случалось слишком редко. Когда же это все-таки происходило, наполнявшие чувства пугали и отталкивали впоследствии, но в момент игры девушка наслаждалась этими нотами до самой капли. — Эй, Песочный человек, принеси же мне сон, - тихий шепот раздался громом в голове Гермионы, когда Малфой стал проговаривать слова этой почти всеми забытой песни. – Пусть она будет самой милой из всего, что я когда-либо видел. Пусть у нее будут губы, словно лепестки клевера и розы. После чего скажи, что, наконец, пришел конец ее одиноким ночам. — Песочный человек, я так одинока. И нет того, кого бы я назвала своим, - шепчет завороженно Миона в ответ, и последнее, что помнит Драко, - это то, как его душа падает и разбивается на миллиарды кусочков. И ему даже не больно. – Передай же ему, что я не кусаюсь. И что его ночи больше никогда не будут одинокими.

***

После этого они не говорили друг с другом очень долгое время. Драко старался избегать ее, как это только было возможно. Когда он видел ее в коридорах, то мгновенно разворачивался или начинал увлеченно говорить с кем-либо поблизости, только чтобы Гермиона не лезла к нему. Не то чтобы она хотела. Просто слизеринец боялся. В ту ночь дверь в его душе приоткрылась, и туда проник незнакомый доселе свет. Теплый. Уютный. Его пугало, что это случилось при ней. Какая же нелепость все это! Грязнокровка заставляет его чувствовать себя совершенно неправильно, запрещенно, непредсказуемо. Неуправляемо. Гермиона наблюдала за ним, тихо сидя во время обедов или в библиотеке. Оказывается, Малфой бывал там часто, просто она никогда не придавала этому значения. Сейчас она замечала его на расстоянии нескольких метров лишь по звуку шагов. И вскоре он проходил мимо. — Привет, Гермиона, - рядом садится Рон, из-за чего девушка мило улыбается ему, откладывая книгу в сторону. За последние десять минут она не прочла и странички. Поэтому небольшой перерыв пошел бы ей на пользу. — Здравствуй, Рональд. Как ты? – она подпирает щеку рукой, с интересом разглядывая как никогда пушистые рыжие волосы, веснушки на лице парня и озорной огонек в этих больших глазах. Рон был привлекательным, Гермиона всегда знала это, просто он не был ее типажом. Так она себе говорила. Хотя, однажды все-таки думала иначе. — Лучше бы я умер, - за этими безобидными словами следует стон разочарования, полный усталости. – Последние дни я только и делаю, что учу. Как тебе это удается столько лет почти без остановки? Я восхищен твоим упорством или упертостью, кто же знает, как ты вообще делаешь это, - его лоб встречается с поверхностью деревянного стола библиотеки. – Задуши меня тем слизеринским шарфом, о котором все говорили раньше. Я был бы очень признателен, - бормочет он, после чего поднимает голову и устало глядит на Гермиону. - Откуда он, кстати говоря? Ты нам так и не рассказала. — Вы не спрашивали, - говорит она, и внезапно на нее накатывает чувство дежавю. Она опускает глаза, потому что вдруг все кажется ей таким неловким, когда тихий шепот тонких губ вновь врывается в память. Рон воспринял этот жест иначе. — Хей, - он аккуратно кладет руку поверх ее ладони, заставляя девушку поднять глаза. - Я знаю, каково это... быть одиноким или невидимым. Я знаю, что порой мы с Гарри как будто забываем про тебя, но это не так. Знай, что мы рядом, хорошо? – уголки его губ приподнимаются, заставляя Гермиону таять, выдавливая ответную улыбку. — Откуда такая сентиментальность, Рон? – она поправляет волосы за ушком, чтобы не выглядывали, не портя общий вроде бы приличный вид. – Я знаю, что вы мои самые лучшие друзья, все хорошо, правда. — Просто, - внезапно Рон превращается в неловкого первокурсника, проводя ладонью по своему затылку, сквозь волосы, выдавая свою нервозность, - я хотел извиниться. Когда ты упала там, в коридоре, мы ушли и даже не обернулись. До меня только потом дошло, что произошло, но было поздно что-либо менять. Гарри был на взводе, что просто посоветовал забить. Мне было жаль, что мы поступили, как полнейшие придурки. Как слизеринцы могли бы. Черт, этот факультет катится к черту, - Рон смеется, развевая какую-либо неловкость. – В последнее время все такие ужасные, боже. Слышал, как кто-то смеялся над тобой, когда ты пришла не в своем шарфе. Ну, с кем не бывает, могла перепутать. Так нет же, эта крыса поиздевалась, да еще и собственный факультет не поддержал. О люди, о нравы! – он всплескивает руками, после чего Гермиона задорно смеется из-за этой чрезмерной эмоциональности друга. Она скучала по временам вроде этих. И, когда они возвращались, на душе становилось теплее. Вдруг она натыкается на этот взгляд. Снова колющий. Ядовитый. Искрящийся. Все, что я могу дать кому-либо, - это вечный холод. Ты замерзнешь рядом, как только поймешь, кто я на самом деле.