ingenue

В это время все спали. Как и обычно. Лишь Гермиона сидела на ледяных ступенях перед школой, считая снежинки, которые падали ей на лицо. На улице было слишком холодно для таких посиделок. Но когда это волновало ее или же сон, который стал приходить слишком редко ночами вроде этих? Ведь она так любила бродить по школе, раздумывая над тем, как бы следовало поступить в той или иной ситуации, что сделать на следующий день, как ответить на определенном предмете. Ей нравилось держать все в узде, под контролем. Так и было до некоторого времени. Гермиона следила за снежинками, когда вдруг увидела филина, залетающего в совятню. И ей вновь безумно захотелось посмотреть на эту птицу вблизи. Она поднялась, стряхивая снег с одежды, после чего потерла ладонями между собой, надеясь, что они согреются, ведь идти и спать дальше ей хотелось меньше всего в данный момент. Ринувшись к ступеням, Гермиона постаралась как можно быстрее подняться наверх, иногда соскальзывая кончиком стопы, но не падая. Чем выше она поднималась, тем сильнее ее пронизывал этот северный ветер, заставляя синеть уже и без этого замерзшие губы девушки. Когда Гермиона, наконец, забралась на самый верх, она уже не чувствовала пальцев на ногах, но это вовсе не угасило ее детский азарт, который появлялся каждый раз вместе с желанием увидеть столь чудную птицу. Девушка поскорее укуталась в зелено-белый шарф, чувствуя, как тепло разливается по телу. И ей уже не так холодно. Когда она поднимает взгляд в поисках совы, то мгновенно находит ее в нескольких сантиметрах от себя. Птица сидит на земле и с интересом разглядывает девушку, которая постоянно носит с собой шарики Reese's Puffs, что, несомненно, являлись лучшим изобретением человечества. Гриффиндорка аккуратно достает из кармана пару шариков и кидает их в сторону птицы, после чего съедает несколько сама. Сейчас у нее с собой не так много, как обычно, чтобы накормить филина, но этого вполне достаточно, чтобы принести некоторое ощущение уюта в это мрачное место. Гермионе нравилось здесь намного больше, когда на улице светило солнце, не было льда, обрамляющего оконную решетку, и снега у небольшого порожка, через который она как-то вывалилась, чтобы один определенный человек не заметил ее присутствия. Не то чтобы ей это действительно удалось. Она не обратила внимания на то, как вдруг стала улыбаться. И это все было настолько глупо и безрассудно. Но мысли о нем стали уже привычным делом. Они всегда были здесь: за обедом, в библиотеке, на трансфигурации или травологии. Даже история Джейка и Роуз уже не казалось такой любимой и дико занимательной, как эти проклятые мысли! Все было настолько глупо и безрассудно. И очевидно. И ненормально. Но ее это уже не пугало. Засыпает с мыслями о нем. Просыпается с ними. Говорит с Роном или Гарри, но боковым зрением замечает, как он входит в помещение и смотрит на нее. Долго. Анализируя. Ища подвохи. Надеясь, что она повернется и заметит его приход. И ведь действительно, Гермиона замечала. Но не могла же она показать ему, как ей на самом деле хочется быть ближе? Потому что люди, как он, при малейшем прикосновении обжигают. И она прекрасно знала это. Поэтому меньше всего хотела показать себя в не самом лучшем свете, опозорить себя, друзей, факультет. Она могла навсегда потерять репутацию не-интересующаяся-парнями-девушка. Это было неким плюсом. Многие девушки с ее факультета периодически жалуются на излишнее внимание, грубое поведение или шутки. Гермиона была благодарна сама себе, что создала такую репутацию, но иногда она так мешала. Мешало и то, как ненависть между факультетами ставила людей порознь. Это раздражало ее больше всего. Ведь ее относили к одной из самых ярых ненавистников слизеринцев. А она вот уже несколько недель перестала вообще кого-либо ненавидеть. Лишь по утрам Гермиона проклинала свое существование. По утрам вроде наступившего сегодня. Просторный коридор Хогвартса. Изначально можно подумать, что ничего особенного в нем и нет. Но это лишь с первого взгляда. Если пройти вдоль него до упора и свернуть в тонкий проход, который немногие замечали, можно найти короткий путь в библиотеку. Сейчас на этой самой лестнице, к которой приводил этот тайный ход, стоял гул, полный паники, криков и страха за жизнь девушки, которая словно безжизненно лежала на ледяных каменных ступенях. Вокруг нее собралось несколько человек, бурно обсуждая, что же с ней делать и как привести в чувства. Но до дела так никто и не доходил. Спустя несколько минут весть распространилась почти на весь этаж, и верный друг Гермионы Грейнджер уже распихивал людей, который лишь нагоняли паники и ни капли не помогали. Его так бесило в тот момент, что она часто жертвовала сном и временем, помогая многим из них, а все эти люди стояли разинув рты. Даже не догадались позвать на помощь. — Гермиона, - Гарри осторожно коснулся ее рук, чувствуя, как леденеют его собственные пальцы лишь от одного прикосновения. Ну и сколько она уже тут лежит в таком состоянии? Он ненавидел себя за то, что пришел так поздно. Успокаивало лишь то, что она дышала, правда очень тихо, и это немного будоражило нервы вновь и вновь. В это время из библиотеки вышел Драко Малфой, прижимая к боку том по травологии, надеясь, что при прочтении он освежит память и найдет причину, по которой недавно не мог вспомнить название цветка, что рос вдали от всех, в самом холодном и мрачном месте этого замка. Но этот цветок был настолько прекрасен, что парень даже не посмел коснуться его. Растение напомнило ему о Гермионе. Которая сейчас лежала в каких-то двух метрах от него. Без сознания. Он повторил ранние действия Поттера, расталкивая людей вокруг, нервно шепчущих ее имя, словно это была мантра. Его локти с грубостью попадали кому-то в бока, животы и иногда даже в плечи, ведь никто не желал добровольно расходиться. И его это бесило до жути. Чертовы людишки, сующие свои любопытные носы не в свое дело. А он? Сувал ли он нос в свое дело? Честно говоря, его это беспокоило намного меньше, чем должно. Когда Драко добрался до Поттера, который, наконец, смог привести еле дышащую Гермиону в чувства, образовалась новая проблема. Девушка с паникой обнаружила, что начинает задыхаться. Ее вздохи были слишком маленькими и частыми, не позволявшими ей полноценно вздохнуть и успокоиться. Гул вокруг лишь усугублял ситуацию и пугал Гермиону еще больше. Малфой плюнул на все удивленные взгляды, когда он отпустил книги из своих рук, присаживаясь рядом с Гермионой и смотря ей в глаза. Но этот пугливый взгляд не останавливался на нем, словно она и вовсе не замечала перед собой слизеринца, о котором думала слишком много. Непростительно много. Знал бы он, засмеял бы. Так думала Гермиона. — Малфой, ушел от нее, - прошипел Поттер, пытаясь укрыть девушку своими руками от любого взаимодействия этого богатенького придурка. – Только тебя здесь не хватало. — Именно поэтому я и пришел, - не смотря на Гарри, наотмашь ответил Малфой, совершенно не заботясь о том, чтобы продолжить перепалку. Сейчас важным было вовсе не это. Прямо перед ним задыхалась девушка, которая имела необыкновенно красивое имя и губы, словно лепестки розы и клевера. Та самая, что приносит какое-то дикое спокойствие, когда находится рядом. И ей было так страшно, что сердце ныло от одного взгляда на ее лицо, полное ужаса и с отсутствием цветов. – Не за что. — Малфой, клянусь богом… — Оставь свои молитвы на потом, Поттер, сейчас не до них, - Драко пощелкал пальцами прямо перед носом Гермионы, стараясь привлечь ее внимание к себе. Его уже не волновало, как именно она оказалась в данной ситуации. Сейчас он был обязан заставить ее дышать ровно, не боясь, что паника охватит все ее маленькое тельце. – Грейнджер, посмотри на меня, - он пытался словить ее взгляд на себе, но она лишь в ужасе оглядывала людей вокруг, никак не желая смотреть на парня перед собой. Ее тонкие пальчики мертвой хваткой вцепились в руку гриффиндорца, из-за чего тот порой жмурился от некоторой боли, но не пытался снять с себя ее ладонь. – Миона! – у Драко сдавали нервы, потому что то, как она выглядела, оставляло желать лучшего. Она была перепугана, дезориентирована и еле дышала. Самая гремучая смесь состояний, которые он когда-либо видел в ней. После его вопля прекратились голоса вокруг. И в ее голове тоже. Взгляд замер на огромных глазах слизеринца, пытаясь рассмотреть там хоть что-то, хоть какую-то нить, которая вытянет ее из этого приступа истерии. Эти глаза. Глаза цвета дождя и туч. Кожа с лунным оттенком. Эти белоснежные волосы. И холодные прикосновения. — Малфой? – тихо прохрипела она, еле узнавая парня перед собой. В глазах немного плыло из-за слез, которые стали появляться потому, что она не бросала попыток выбраться из столь ужасного состояния, постоянно глотая воздух и давясь им. — Миона, смотри на меня, - уверенным тоном произнес парень перед ней, и она, подавляя порывы начать давиться снова, старалась не терять взгляда его глаз перед собой. – Молодец. Дыши, Грейнджер, дыши. Вдох и выдох. Ты можешь это сделать? Вот так, смотри, - он вдохнул и выдохнул, надеясь, что это отвлечет ее. – Поттер, покажи ей, как это делается. Гарри в недоумении вдохнул в себя холодный застоявшийся воздух. И с таким же видом его выдохнул, не соображая, что, черт возьми, делает этот слизеринец. —Видишь, у него получается еще хуже, чем у тебя, - девушка улыбается, почти начинает смеяться, и незаметно для себя, наконец, делает полноценный вдох и выдох. Потом еще и еще, не отводя взгляда от этих туч напротив нее. Впервые, глядя в эти лунные полушария, ей не было страшно или не по себе. Сейчас она видела в них свет, отражавшийся на влажной поверхности его глаз. Это служило маяком. Ее маяком из этой кромешной темноты. Ее слепой увлеченностью. — Спасибо. Он лишь кивнул, вставая и не замечая настороженных взглядов вокруг себя. Всем было до жути интересно, с чего это вдруг этот очерствевший кусок слизеринского отребья решил помочь Гермионе Грейнджер, с которой он был едва знаком, но точно достаточно для того, чтобы поддерживать статус самых отвратительных отношений на протяжении нескольких лет. Его так бесило, что он искал внимания от ее глаз каждый раз, когда приходил есть и садился за стол своего факультета. А еще его бесило, какие взгляды бросал Блейз в сторону этой кудрявой девчонки. Особенно его бесили бесенята, пляшущие во взгляде друга, когда он издали оглядывал ножки этой чертовки. Что этот олух вообще нашел в ней? Потом он начал понимать, когда сам все чаще видел ее в коридорах и взгляд старался найти ее прелестные глаза с самыми длинными ресницами, которые он когда-либо видел. И эти еле заметные веснушки на ее аккуратном носу заставляли пересматривать свое мнение о своих же, что усыпали его плечи. Бог лишь знал, как он их ненавидел. Даже если их было почти невозможно заметить. Ее кудрявые волосы больше не раздражали. Ему казалось, что если он запустит в них руку, его встретит мягкость, свойственная шелку. Ее тонкие пальцы, которые сжимали руку Поттера буквально недавно, снились ему в самых сладких снах. О них он вовсе предпочитал молчать, запихивая как можно дальше в сознание. Драко молился, чтобы при взгляде на нее сцены из снов не нарисовывались перед его глазами. А еще эти ее безумно хрупкие плечи. Он каждый раз ненавидел себя, когда ловил следы, еле выглядывающие из-под ее рубашки. Следы, которые он оставил на ней собственными руками. Ненавидел себя настолько, что хотелось валяться у нее в ногах и просить прощения. Когда в первые дни после того, как Драко схватил ее своей железной хваткой, Гермиона тихо скулила от боли, нагинаясь за книгой или собирая записи со стола, он старался как можно сильнее подавлять чувство подбежать к ней, и извиняться. Драко Малфой славился своей суровостью. Но что он мог поделать, если вдруг нервная система этой глупой (не совсем) девушки волновала его больше, чем существование его собственного факультета? Его не беспокоили шрамы на спине, ему вообще было все равно на то, как во время тренировки по квиддичу все видели эти отвратительные следы, расположившиеся по всей поверхности его кожи. Плевать, пусть смотрят. Когда кровать скрипнула под тяжестью его тела, он, наконец, понял, какую оплошность совершил. Драко назвал ее Мионой. При всех. От одного обдумывания того, что его ждет за это, вдоль его тело пробежались мурашки. Он уже давно понял, что у отца здесь есть ищейка. И этот его поступок явно не сойдет ему с рук. — Драко, что мы представляем из себя? – по его спине прошелся хлыст, но он смолчал, хватаясь ногтями за неровности мраморного пола. – Говори! – властный голос проник к нему в голову, заставляя скрипеть зубами. Ни звука. Не должен произнести ни одного писка. — Дисциплину, - прошипел Драко, вновь почувствовав удар по избитой кровоточащей спине. — Кто ты, Драко? – от властного голоса дрожали колени, ныла кожа на ладонях, и кровь красного, воистину величественного оттенка капала на белый каменный пол. – Кто ты?! – последовал еще один удар, из-за чего Драко содрогнулся в локтях. — Малфой, - он попытался выровнять руки, которые пробирало безумной дрожью. Он знал, что влез в проблемы по самые уши. И понятия не имел, как это сделал. Но если Драко получал эти пытки за время, проведенное с ней, он был готов терпеть и не произносить и звука. Ведь звук означал предательство. Смирение. А мириться с этим Драко не хотел. Потому что вовсе не чувствовал себя виноватым. Поэтому его хлестали больше обычного. — Тогда какого черта ты шатаешься с этой грязнокровкой, позоря своего отца, мать и весь род! Не позорь свою кровь! – после этих слов следовал удар за ударом, пока Драко не потерял сознания, падая в бездну забвения, полную боли. Наконец-то. Он думал, что это никогда не закончится. Но это случилось. И он не произнес ни одного писка. Это означало, что Драко противостоял отцу. Его идеям. Пошел наперекор всему, что делало их род Малфоями. Когда он очнулся, служанка, имя которой Драко не знал, молча вытирала засохшую кровь с мрамора в том месте, где до этого он стоял на коленях. Его тело чувствовало прохладу камня, но не настолько, как если бы он лежал на нем беспрепятственно. Опустив взгляд, слизеринец понял, что лежит на тонюсенькой простыни. Видимо, служанка позаботилась об этом. Волосы этой девушки были заплетены в длинную косу, которая спадала с левого плеча и пачкалась в порошке, грязи и крови Малфоя. На вид она была ненамного старше его самого. У нее были темно-зеленые глаза, которые напоминали лес. Смотря в них, он понимал, что ей тут не место. Что за помощь Драко она может получить столько же боли, сколько и он. Девушка не посмотрела в его сторону ни разу. В следующий раз, когда он появился в поместье Малфоев, Драко не нашел эту служанку. Вскоре оказалось, что она случайным образом упала со ступеней, сломав пару позвонков. Больше ее никто не видел. Он даже не сомневался, что она исчезнет чудесным образом после того, как помогла ему. Помощь ему приравнивалась к непослушанию. Драко ненавидел, что каждый человек должен расплачиваться за взаимодействие с ним. И он боялся, что руки отца доберутся когда-нибудь до самой Гермионы. Драко сровнял бы весь мэнор с землей, если бы это помогло ему показать отцу, что за нее готов рвать глотки. Даже своих же родственников. Ему вдруг стало смешно. Все было настолько глупо и безрассудно. И очевидно. И ненормально. И он ничего не мог поделать с гулом в груди. Его сердце отбивало болью лишь при мысли о том, как кто-то причинит ей хотя бы малейший вред. Ведь Грейнджер больше не была для него заучкой, грязнокровкой, шлюшкой Поттера. Она больше не была для него никем. Она была Мионой. И одна мысль об этом имени дарила ему надежду на то, что он сможет выбраться из лап отца. Что однажды на его груди вырастут маки, которые сломаю решетку из его страхов. Однажды. Пока этого не произойдет, Драко намерен молчать и лишь кивать ей в знак приветствия. Ведь так надо, а не потому, что так правильно. Ибо все было настолько глупо и безрассудно. И невозможно.