Твой ледяной феникс

… Я так давно родился, Что слышу иногда, Как надо мной проходит Студёная вода…* Прохлада. Такая желанная. Она обвивает мои руки и ноги, всё моё тело, каждый сустав, кость, клетку. Хорошо. Спокойно. Вода ласково перебирает мои волосы, нежно касаясь лица. Подо мной и надо мной — толща зеленоватой жидкости, зелени во всех её оттенках. Я вижу далёкий свет, пробивающийся ко мне откуда-то сверху. Волны начинают вытаскивать меня ему навстречу, на поверхность. Не хочу. Оставьте меня здесь, ведь тут так хорошо! Я пытаюсь сопротивляться, но это бесполезно. Нет… Не надо… Нет! Я выныриваю из воды сна, хватая ртом воздух. Хочу назад, но сейчас не время — уже пол восьмого. Выходя из дома, как обычно, безжизненно произношу: «Ушла». И мне, как обычно, никто не отвечает. Лишь две пары глаз сверлят мою спину до тех пор, пока я не сверну за угол. Как обычно, сажусь за парту, устремив безучастный взгляд на тёмную доску. Никто не реагирует на моё опоздание. Всё как всегда. Услышав первые слова разъяснений учителя, отключаю звук — это я уже слышала. Вижу, как открываются и закрываются рты находящихся в кабинете: мужчины лет сорока с козлиной бородкой и узкими линзами очков и около двадцати ребят моего возраста. Я не хочу их слышать и видеть. Вздохнув, закрываю глаза, представляя знакомую зелень воды, прохладную нежность прикосновений волн… … Я так давно родился, Что говорить не могу, И город мне приснился На каменном берегу. А я лежу на дне речном И вижу из воды далёкий свет, Высокий дом, зелёный луч звезды… Всё началось с этих строк. Мне было десять, когда в школе предложили прочитать классу своё любимое стихотворение и рассказать, что в нем особенно нравится. Я откликнулась с несвойственным мне энтузиазмом и с выражением продекламировала строки, найденные год назад в потрепанной книжке, валявшейся за лиловым диваном, стоявшим в комнате тёти. Случайно наткнувшись на книгу, выгребая пыль из-под мебели, я открыла её на первой попавшейся странице и, прочитав эти несколько строк, мгновенно запомнила их наизусть. С тех пор я уже восемь лет повторяю произведение Тарко́вского, пользуясь им, как успокоительным. Думаю, я бы сошла с ума по-настоящему, если бы регулярно не произносила их вслух, не прокручивала мысленно в голове, засыпая, не погружалась бы в зелёные воды спокойствия. Мне всегда снится один и тот же сон. Меня это полностью устраивает. Я хорошо помню строгий взгляд из-под очков и последующий вопрос: — Ты хоть понимаешь, о чём эти стихи? — Да, — взгляд стал ещё суровее, когда я продолжила, — Я понимаю. Я чувствую тоже самое, поэтому они мне нравятся. Вам когда-нибудь было всё равно? Совсем-совсем всё равно? Взгляд учительницы стал испуганным. На следующий день состоялась моя первая встреча с психологом. Почему-то дяде с тётей очень понравилась мысль о том, что я неуравновешенна, и они поставили себе цель отправить меня в психбольницу. Что ж, их можно понять. Легко представить ситуацию: твой брат бросает собственную жену с пятилетним ребёнком и уезжает из страны, а через два года умирает мать твоей племянницы, делая тебя единственной родственницей девчонки, в наследство которой оставлены несусветные суммы, до которых ты можешь добраться, только убрав с дороги эту самую девчонку. Убить — слишком опасно, а вот упечь в психушку — в самый раз. Вот в какой ситуации оказалась тётя Роза́лия, когда умерла моя мать. Дать взятки нужным людям было лишь вопросом времени, и вот на руках у дяди А́льберта бумаги с подтверждением моего сумасшествия. Я до сих пор не в палате с мягкими стенами лишь по одной причине: я не являюсь угрозой жизни и здоровью окружающих и себя. Мне разрешили посещать школу, я учусь на отлично, но, натыкаясь на мой безжизненный взгляд, люди отводят глаза. Быть может, я действительно безумна. Плевать. Мне всё равно.

***

Зайдя в гостиную, замечаю необычное: в центре — празднично накрытый стол, сервированный на три персоны. Всё сверкает чистотой, комната полностью освещена. Поднимаю вопросительный взгляд на нарядно одетую тётю. — У нас гость, — ровно говорит она, отводя глаза. Киваю. Ухожу на второй этаж и запираюсь в комнате. Через какое-то время слышу приветственные крики, смех, журчание разливающегося по бокалам алкоголя, стук вилок. Пытаюсь сосредоточиться на тригонометрии. Не получается. Встаю с целью закрыть дверь коридора, выводящего на лестницу, и замираю, услышав слова: — Всё очень просто, — мягкий, приятный баритон незнакомого мужчины, наверное, гостя. — Конечно, инсценировать покушение с её участием мы бы не смогли, слишком хлопотно. Но сфабриковать дело о попытке суицида гораздо проще, всё уже готово. Думаю, в течение этой недели уже можно будет отвозить её в специальное учреждение. Ясно. Я неглупа и, конечно, поняла, о чём была речь. Дяде удалось подкупить крупную шишку, и против меня были сфабрикованы обвинения в попытке нанести себе вред. Теперь они имеют полное право отправить меня в психбольницу, что и сделают на этой неделе. Прекрасно. Прикрыв дверь, возвращаюсь в комнату и забираюсь на кровать с ногами, прижавшись спиной к стене. По большому счёту ничего не изменится, возможно, станет только лучше. Я просто сменю место жительства и надсмотрщиков, думаю, в психушке будет даже проще. Спокойнее. А впрочем… Мне всё равно. Падаю на бок, оставаясь в той же позе: колени прижаты к груди. Закрыв глаза и задержав дыхание, ныряю в воду моего сна.

***

Проснувшись, размыкаю веки, уставив взгляд в непроглядную темень. В комнате нет окна, свет выключен, а я плохо ориентируюсь в темноте. Который час? Сейчас ещё ночь или уже утро? В общем, без разницы. Мои глаза — окна пустого дома, чёрные глазницы черепа, мои губы — песчаные барханы пустыни. Когда они уже придут за мной? Я устала. Я знаю, дядя не будет ждать, сегодня утром санитары будут здесь… К моменту, как раздался стук, я уже успела прожить четыре вечности. — Не заперто, — произношу моими сухими губами. Звуки открывающейся двери, шагов; продолжая пялиться в потолок, слышу противный голос: — Здра-а-авствуйте, уважаемая! Как приятно Вас видеть! — краем глаза замечаю, как человек в белом халате с заискивающим выражением лица мелкими шажками приближается ко мне. Складывается ощущение, что он общается с бешеной собакой, льстиво приговаривая: «Хороший пёсик…» — Меня зовут мистер Ме… — Тц! — недовольно цокаю языком, перебивая этого типа, принимаю сидячее положение и только после этого перевожу на него взгляд. Санитар испугано замирает, встретившись со мной глазами, впрочем, как это делают все, узрев клубящуюся тьму и безразличие в моих глазах. Молча встаю и прохожу мимо него к двери. Они пришли за мной, и что ж, я готова — самое важное я всегда ношу с собой. Спускаюсь по лестнице в гостиную, поднимаю глаза на дядю и тётю, подписывающих документы. Вдруг я ощущаю непонятную лёгкость, охватывающую моё тело, слышу грохот свалившегося с моей груди камня, чувствую, как рвётся последняя, самая тонкая нить, связывающая меня с этим миром. Я абсолютно свободна. Никогда бы не могла подумать, что быть сумасшедшей так хорошо. — Прощайте, мистер и миссис Роббинсон, — да, правильно, у меня не осталось родных, хватит тешить себя иллюзиями. Выхожу на улицу и спрашиваю человека в белом: — Куда идти? У санитара округляются глаза, но через какое-то время он выдавливает: — Д-да… Сюда, проходите, пожалуйста, мисс… — указывает рукой на машину. Я иду в указанном направлении, он галантно открывает передо мной дверь, и я усаживаюсь внутрь. Через несколько минут автомобиль заводится, во время движения я смотрю прямо перед собой — в спинку переднего сиденья. Чёрная кожа. Считаю тёмные прожилки. Проходит ещё одна вечность, и мотор замолкает. Открывается дверца, выпуская меня. Я выхожу и, обернувшись, вижу строгое старое трёхэтажное здание белого цвета, огороженное забором вместе с небольшой территорией. В голове крутится саркастичная мысль: «Добро пожаловать в сумасшедший дом!»