Твой ледяной феникс

Я стою на пороге моей новой камеры комнаты. Здесь есть окно, оно прямо напротив двери. Узкое, длинное, под самым потолком, но хоть что-то. В дальнем левом углу стоит кровать с небольшой тумбочкой, в правом — стол и стул, посреди стены дверь в соседнюю комнату. Всё. Остальное — пустое пространство. Подхожу к столу и двигаю его к окну, приставив к стене, залезаю на него с ногами. Прижавшись боком к шероховатой поверхности, подтягиваю к себе колени, обхватывая их руками, поднимаю голову вверх, уставившись в узкий проём. Серое небо. Я могу сидеть так часами, сутками, просто уставившись в одну точку. Раз, два, три, четыре… Я считаю. Просто отсчитываю секунды, смотрю, как песок времени бежит сквозь мои пальцы. Слышу звук открывшейся двери. Не оборачиваюсь. — Доброе утро! — пронзительный голос. — Я ваша санитарка и помощница, миссис Ха́ртберт, очень приятно. Ваша новая одежда в прикроватной тумбочке, переоденьтесь, а эти вещи мы заберём. Справа дверь в мою комнату, если что-то случится — не стесняйтесь, я всегда вам помогу. Я буду отводить вас на завтрак, обед и ужин, мисс Смо… — Не называйте меня по имени! — резко оборачиваюсь к ней и смотрю прямо в ее расширившиеся от ужаса глаза. Почему-то мне кажется, что если я буду отзываться на определённый набор звуков, считающийся моим именем, то прекрасное чувство свободы, окутывающее всё моё существо, пропадёт, растаяв, словно сон. — Тогда как мне к вам обращаться? — голос Хартберт дрожит. — «Эй, ты!» вполне подойдёт, — холодно отвечаю, снова отворачиваясь к окну. — Хорошо, мисс… Обед через два часа… — слышу звуки торопливо удаляющихся шагов и хлопок закрывшейся двери в комнату санитарки. Переодеться, значит… Подхожу к указанной тумбочке, достаю штаны и кофту. Белые в розовую узкую вертикальную полоску. Снимаю с себя всё, оставшись в одном белье. Рука сама тянется к украшению, висящему на золотой цепочке на моей груди. Огненный феникс. Мама всегда звала отца фениксом, мне было пять, когда он ушёл. Отдавая мне этот амулет на прощанье, он сказал: — Мин, твой папа уходит, но он очень постарается вернуться как можно скорее, хорошо? — Да… — стараюсь не зареветь. — Я обязательно вернусь. Помни, я феникс. Сгорая, я буду возрождаться вновь и вновь, такова уж моя сущность, — смеётся он, а затем, вдруг, резко посерьёзнев, заглядывает мне в глаза. — И ты тоже. Помни это. Он зажимает в моей ладони птицу, созданную столь умелыми руками. Неестественно тёмные капли янтаря блестят на солнце, отбрасывая оранжевые, красные и жёлтые блики. — Держи. Помни отца, девочка. Мы обязательно встретимся вновь. Я скоро вернусь. Прошло двенадцать лет, а он не вернулся. Умерла мама, а он не вернулся. Меня отдали дяде с тётей, а он не вернулся. Я в сумасшедшем доме, а он не вернулся. Меня захлёстывает отчаяние. Когда он придёт? Никогда Я буду ждать. Надеваю эту отвратительную форму и забираюсь на кровать. Ложусь на спину. Обед через два часа? Что ж, у меня полно времени. Ещё одна вечность. Раз, два, три, четыре, пять…

***

Я досчитала до 6879, когда раздался деликатный стук в дверь. — Мисс? — приглушённый голос Хартберт. — Пора идти на обед. — Да. Она входит в мою комнату и замирает у входной двери. Я встаю с постели и подхожу к ней. Она открывает дверь и проходит налево по коридору, я следую за ней. Поворот налево, лестница, тринадцать ступенек вниз, пролёт, ещё тринадцать ступенек, пролёт, коридор, поворот направо, пятая дверь чуть шире остальных. Она открывается с тихим скрипом. Мы входим в большое помещение, ярко освещённое лампами дневного света. Повсюду люди в дурацких костюмах: у женщин — в розовую, у мужчин — в синюю полоску. Душевнобольные сидят за небольшими столиками на человека четыре, некоторые толпятся у дальней стены. Судя по всему, там раздаточная. — Мисс, присаживайтесь, пожалуйста, я принесу вам вашу порцию, — слышу голос Хартберт. Она указывает мне на ближайший к двери столик. Сажусь на один из стульев, кладу руки на стол и замираю в ожидании. Вдруг стул за моим столиком с грохотом отодвигается, и напротив меня усаживается нагловатого вида парень. Он одет в ту же пижаму в синюю полоску, но на психа не похож. Каштановые волосы модно подстрижены, зелёные глаза искрятся весельем, его лицо озаряет красивая улыбка. — Привет! Ты новенькая? — говорит он, кладя свои руки в опасной близости от моих. Поспешно убираю руки на колени. Смотрю в его глаза одним из самых страшных взглядов из своего арсенала. Безжизненность и тоска так и плещутся в моих глазах. — М? — его взгляд становится вопросительным, он не отводит глаз, как все. А, ну да, забыла. Он же сумасшедший. — Ты, я смотрю, с Цербером пришла? Теперь моя очередь смотреть недоумённо. — Я имею ввиду миссис Хартберт. Она с тобой живёт, да? Киваю. — Ох… Повезло тебе! — саркастично протягивает он, откинувшись на спинку стула. — Таких надсмотрщиков выделяют только тем, кто слишком опасен; это не твой вариант, тогда бы ты не сидела здесь. Ты же на втором этаже живёшь? — еле успеваю кивнуть. — А опасные живут на третьем, их не выпускают, еду им приносят. Раз тебя выпустили — ты не опасная. Значит, твои родаки платят кругленькую сумму, чтобы за тобой присматривали. Задумавшись, киваю. Что же, этого и следовало ожидать. Неожиданно появляется Хартберт. — Ваш обед, мисс, — ставит передо мной поднос с тарелкой супа-пюре, судя по запаху, грибного, и стаканом холодного чая. — А, мистер Грин! — Миссис Хартберт! — парень обворожительно улыбается, санитарка краснеет. — Я так рада, что вы подружились с мисс… Я, наверное, оставлю вас одних, — она улыбается и уходит в сторону проёма в противоположной стене, сквозь который виднеется зала, заполненная людьми в белых халатах. Ловлю вопросительный взгляд Грина. От его внимания не укрылось то, что Хартберт не назвала меня по имени. Я опускаю взгляд на тарелку и начинаю поглощать пищу, не чувствуя вкуса. Он молчит. Я тоже. Доев, встаю, и, не смотря на парня, выхожу из столовой. Сзади доносится обиженный возглас. Я прекрасно помню дорогу и без труда нахожу нужную лестницу. Мрачно. Сыро. Серо. Перед глазами бетонные ступеньки. Невольно сравниваю их с лестницей в нашем доме. В доме, где мы жили с родителями. Насыщенный цвет молочного шоколада. Мама очень любила шоколад, а папа очень любил маму. Поэтому в нашем небольшом, но двухэтажном доме была красивая шоколадная лестница. На вид она была очень вкусной. Мой разум отвлёкся на размышления, а тело уже привело меня к двери в мою комнату. Щелчок. Войдя, сажусь на кровать. Вдруг всепоглощающей волной на меня накатывает усталость, я понимаю, что больше всего на свете хочу спать. Не раздеваясь, забираюсь под одеяло и закрываю глаза.

***

Я не знаю, сколько времени. Когда я открыла глаза, за окном было темно. Проснувшись, я просто уставилась в потолок. Сажусь, спиной опираясь на стену. Подтягиваю к груди колени и обвиваю их руками. Начинаю считать. Я считаю вдохи и выдохи, надеясь, что устану и наконец засну. Но я не устаю.

***

1250 вдохов и выдохов

***

5845 вдохов и выдохов

***

9721 Я не могу уснуть. Когда я была совсем маленькой, перед сном мама всегда пела мне колыбельную. Я помню. Моя маленькая комната в полумраке, её освещает лишь приглушённый свет ночника. Я лежу на кровати, а мама, присев на край и тихонько, устремив глаза в окно, куда-то в неведомую даль, поёт. Её голос чист, звонкие переливы мелодии уносят мой разум куда-то далеко-далеко… Она пела о море. О небе. О пустынях под палящим солнцем и о бескрайних ледяных просторах. Когда я стала чуть старше, мать сменил отец. Он ложился рядом со мной, подгребая меня подмышку, и рассказывал мне о дальних и неведомых краях. О стране, где небо освещает дюжина лун, а в городах нет ни одной каменной дороги — люди плавают на лодках по водяным улицам и трассам. О мире, в котором каждый имеет крылья, как у огромных бабочек, в котором люди живут в прекрасных гигантских цветах и питаются их нектаром. О маленьком лесе на краю земли, где обитают самые удивительные животные во Вселенной… Я слушала, словно заворожённая. Отец рассказывал настолько живо, будто сам побывал там. И я в это свято верила. Потом отец ушёл, и мои любимые вечера прекратились. Теперь мама приходила ко мне только тогда, когда я не могла уснуть. Тогда она пела для меня, и я засыпала. Когда она умерла, я переехала к сестре отца. Здесь для меня уже никто не пел и ничего не рассказывал. Тётя часто ругала папу, говоря, что он бросил нас. Я не верила. Бросают тех, кого не любят. Отец нас очень любил. Наверное, я эгоистка, но не могу представить папу счастливым без нас с мамой. Он был ювелиром. Одним из самых искусных в мире. Помню, как каждый день с 13:00 до 17:00 он запирался в своём кабинете и никого туда не пускал, а затем выходил уставший, но жутко довольный, и показывал, что он там намастерил. Его работы стоили огромных денег. Драгоценные камни и металл в его руках превращались в чудесные украшения. Мой феникс тоже его работа. Помню мамину заколку для волос: тёмно-красная тонкая веточка с резными листьями бордового цвета, на которой распустились три бело-розовых цветка с алыми тычинками внутри. Ничего прекраснее я в своей жизни не видела. Когда я спросила, что это за растение, отец рассмеялся и сказал, что ни в одном из миров таких не бывает. А потом нежно посмотрел на маму и добавил: «Эта веточка, как и Лили, единственная» В голове возникает картинка: мы с мамой сидим в гостиной и смотрим на большие часы с маятником, считаем секунды до 17:00. Под бой часов открывается дверь отцовского кабинета, папа подбегает к дивану и с разбегу плюхается между нами. Мы смеёмся. Отец обнимает нас обеих и говорит: «Как же я вас люблю, девочки мои!» Я хитро улыбаюсь и спрашиваю: — Па-а-ап? — Ми-и-ин? — передразнивает он меня, а глаза смеются. Он уже знает, что я попрошу. — Пойдёмте гулять! — раскрасневшись, выпаливаю я. — Беги собирайся! — улыбается отец и ерошит волосы у меня на голове. Восторженно взвизгнув, убегаю в свою комнату выбирать наряд. Перед выходом мы с мамой чинно усаживаемся на табуретки перед большим зеркалом в прихожей. Отец аккуратно заплетает нам волосы. Сначала мне — два колоска, завёрнутые в корону, затем маме — сложную длинную косу. Это наша семейная традиция. Занимался нашими волосами всегда только папа, серьёзно аргументируя: «Ваши косы — семейная гордость». Мы смеялись, но слушались. Обращаться с шевелюрами он умел. Отец. Ре́гулус Смо́ллетт. Папа. Ты ушёл, когда я была совсем маленькой, но я запомнила тебя на всю жизнь. Твою широкую улыбку. Тёплые карие глаза. Благородные черты твоего лица. Шёлковые каштановые волосы, красивыми волнами ниспадающие до плеч. Подтянутую фигуру. Ты дал мне странное имя, но мне оно нравится. Минда́лия. Мин. Так ты меня называл. Я люблю тебя. И очень скучаю. Мама. Лилианди́н Смоллетт. Мамочка. Я люблю тебя. Твои глаза чистые и ясные, как небо. Твои длинные золотые волосы, гладкие, словно шёлк. Твои нежные заботливые руки с такими тонкими пальцами. Твою добрую лёгкую улыбку. Твой серебристый смех, твой голос. Я помню всё, я никогда не забуду тебя. Чувствую, как по щеке ползёт что-то мокрое. Резко сажусь, с недоверием снова и снова прикасаюсь к лицу. Слёзы?! Я не плакала десять лет. Меня пронзают стрелы ужаса, нити паники обматывают моё сердце. Я не должна была вспоминать. Я должна была забыть и никогда к этому не возвращаться, чтобы не сойти с ума окончательно. Вскакиваю с постели, на ватных ногах добираюсь до двери. Странно, но не заперто. Выбегаю в коридор. Мне нужно на улицу. Не помню, сколько я моталась по больнице, мой разум догнал тело только на скамейке в прилегающем к психушке заброшенном сквере. Я трясусь, обхватив себя руками, и стараюсь не думать о маме и папе. Пытаюсь отвлечься, но ничего не выходит. В каждой частице этого мира я вижу что-то, напоминающее о родителях, о моём детстве. И это сводит с ума. Я уже знаю, что будет дальше. Я уже пережила такое десять лет назад, и одно воспоминание об этом бросает меня в дрожь. Забудь. Не думай. Заморозь всё внутри. Утопи свои чувства в зелёной воде. Я пытаюсь твердить слова стиха, представлять себя в толще прохлады, но постоянно запинаюсь, мои дрожащие губы не в состоянии выговорить букв, моё воображение отказывается представить мир спокойствия, я не могу себя остановить. Я вся состою из невыносимой тоски, печали и отчаяния и уже знаю, чувствую, что боль, которую я утопила когда-то, сейчас всплывёт на поверхность, разорвав мою грудь и оставив в ней рваную, кровоточащую рану. Я уже знаю, что будет. И заранее трясусь от страха. — Привет! Ты чего так рано вскочила? — подскакиваю и оглядываюсь. Грин. Отворачиваюсь. Парень подходит ближе, затем садится на скамейку рядом со мной. Я никак не реагирую, не свожу глаз с отмеченной точки, уставившись во все глаза на верхушку одного из прутьев забора. — Я тут раздобыл кое-чего, теперь общаться будет гораздо проще, — Грин кидает мне что-то на колени. — Конечно можно было найти блокнот с ручкой, но это более затратно и не экономно, да и так интереснее, — продолжает рассуждать он с весьма самодовольным видом, пока я ошарашенно пялюсь на книгу, которую он мне «презентовал». Взяв в руки потрёпанный томик, вижу аккуратно выведенные буквы: «Речевая азбука и речевые жесты глухонемых» Поднимаю голову и, встретившись с ним глазами, чеканю слова, не скрывая раздражения в голосе: — Я умею говорить, мистер Грин, — впихиваю в его руки книгу. Секунды две он недоумённо моргает, потом на его лице медленно расцветает улыбка, а затем он начинает дико смеяться, хлопая ладонью по колену. Я терпеливо пережидаю его истерику. Отсмеявшись, он поднимает на меня глаза. Всё ещё широко улыбается. — Ри́дий. Для друзей просто Рид. А… ты? — У меня нет имени. Он улыбается, но глаза серьёзные. — Ладно. Тогда будешь Лягушкой. Адресую ему вопросительный взгляд. — Такая же бледная, холодная, молчаливая, тощая и угрюмая, — поясняет он. Задумчиво киваю. Похоже. — Значит так, Лягушка! Я тебя, конечно, обожаю, но от завтрака я тоже без ума, поэтому пошли в столовую! — не дождавшись моего ответа, он хватает меня за руку и бегом несётся в сторону корпуса. Пф… Как будто его еда может убежать! Мы садимся за тот же столик, что и вчера. Рид уходит за подносами, а я сижу и думаю о том, как быстро он меня отвлёк, встряхнул и успокоил. Отчаяние вмиг сменилось привычным безразличием. Здорово. А он даже не подозревает того, что спас мне гораздо больше, чем жизнь. Грин возвращается и усаживается напротив меня, спиной к двери. Почему-то не торопится есть. Я же уже давно приступила к поглощению молочной каши. Между прочим, довольно вкусно, зря он не пробует. Что ж, это его дело. — Почему ты не пришла вчера на ужин? — неожиданно спрашивает он. Аккуратно кладу ложку и поднимаю на него глаза. — Я не была голодна, — произношу ровно, тон нейтрален, лицо абсолютно непроницаемо. — Хм… А сегодня чего спозаранку встала? — Это что, допрос? Какое тебе дело? Я всегда так встаю, — мой голос спокоен, на лице не дрогнул ни один мускул, но воспоминания уже захлестнули меня. Чувствую, как внутри всё снова начинает трястись. Он хмурит брови. Вдруг встаёт, хватает меня за руку, выдёргивает из-за стола и опять куда-то несётся. Я настолько боюсь боли, которая грозится снова разорвать меня на части, настолько поглощена страхом и паникой, что даже не могу спросить у Рида, куда он меня тащит. В какой-то момент я перестаю замечать происходящее, полностью уйдя вовнутрь себя, закрывшись от всего мира. Меня охватывает тоска по отцу, матери. По их смеху, улыбкам, заботе. По утренним совместным завтракам, по нашему дому, по моей маленькой уютной комнатке. Я готова взвыть от отчаяния, кажется, я уже плачу. Возвращаюсь в реальность благодаря сильному порыву ветра, сбивающему с ног. Он затащил меня на крышу. И здесь очень ветрено. Я чувствую, как воздушный поток буквально вырывает из моей головы мысли, проходит сквозь грудь, унося с собой ненужные чувства. Какое облегчение. Заворожённо подхожу к самому краю. Аккуратно сажусь, свесив ноги. Хорошо, что ветер дует в лицо. Расслабляюсь, позволяя ему играть моими волосами. Прекрасное место. Меня не интересуют виды, пение птиц, прочность крыши. Здесь можно забыть. Оглядываюсь на Рида. Он всё ещё стоит посередине, сложив руки за спиной. Смотрит на меня. Адресую ему взгляд, полный благодарности. Он улыбается и кивает. Снова отворачиваюсь. Закрываю глаза. В голове сам возникает голос: «Я так давно родился…» Чувствую, что на мою руку ложится чья-то ладонь. Открываю глаза. Рид смотрит прямо в них. — Спасибо, — стараюсь смотреть на него как можно теплее. — Мне уже гораздо лучше. — Хорошо, — он кивает и улыбается, но глаза остаются серьёзными. — Вот так, — сжимает мою руку в своих ладонях, не отводя взгляд. — Помни, Лягушка, ты теперь не одна. Киваю. Да… Я уже поняла.