Твой ледяной феникс

Он долго сидит на краю крыши, пытаясь собраться с духом и встать наконец. Пытаясь успокоить вихрь эмоций и вопросов, привести уже в порядок поплывшее без должного контроля лицо, придумать как сказать, то, что должен сказать, спросить то, что должен спросить и вообще в глаза посмотреть ей своими глазами… Шебур. Иллюзия слетела ко всем чертям. А она быстро его раскусила. Потрясающе быстро. Ей ведь даже никто ничего не сказал о его приходе, о том, кто он такой. Он сам проследил. А ей хватило пары фраз, чтобы узнать. И ведь даже виду не подала. Надо будет извиниться перед Хирургом, что позаимствовал его облик. А то как-то неудобно. Она выросла. Сильно выросла. Судя по всему, его четыре года на миссии обернулись на Земле дюжиной так точно. Превратилась в настоящую красавицу. Хотя так, наверное, думают о своих дочерях все отцы. Сколько ей сейчас? Шестнадцать? Может, восемнадцать, не больше. Только взгляд и привычки совсем не соответствуют возрасту. ЧтослучилосьпочемутыздесьчтозаставилотебяпокинутьЗемлютывпорядкепозвольмнепомочьтебебылооченьбольноямогучто-тосделать? где Лили?.. Он трёт глаза и шумно вздыхает, запрокинув голову к бесцветному небу. Хлопает по карманам плаща в поисках сигарет, вспоминает, что бросил курить лет десять назад и беззлобно выругивается себе под нос. Снова вздыхает, снова бросает взгляд в небо, а затем, упрямо зажмурив глаза, начинает хрипло напевать какую-то мелодию. Кажется, это Queen. Who wants to live forever Who wants to live forever?

***

Я закрываю за собой дверь и подавляю желание прислониться к ней и съехать вниз. Спокойно, спокойно, вот так, нужно тихо дойти до табуретки в углу, ребята ещё спят. Взгляд скользит по мирно сопящему на полу Риду. Интересно почему он выбрал именно его облик, хотя нет, не интересно. Медленно выдыхаю, задрав голову к потолку и устроив её в углу между двумя холодными стенами. Я совсем не так себе это всё представляла. Совсем не так. Он должен был появиться откуда-то из света, прекрасный и улыбающийся, с приветственно распахнутыми объятиями, со сверкающими от радости глазами. И я должна была кинуться к нему с криком: «Папа!» и поцеловать его в щёку и засмеяться, и заплакать, и мы были бы самыми счастливыми отцом и дочкой, и… И всё было совсем не так. Это потому что ты жалкий трус, который боится взглянуть мне в глаза. Есть чего стыдиться, да? Это потому что мы не виделись слишком долго. Сколько мне было, когда он исчез? Пять? Что я тогда понимала?.. Я ведь до сих пор не знаю причины, мама никогда ничего не рассказывала об этом. Взрослые дела, взрослые решения. Может быть, тогда взрослые люди по-взрослому договорились «отдохнуть друг от друга», а я, как дура, ждала отца, который не собирался возвращаться. Который ушёл не потому что должен был, а потому что хотел. Ты ведь просто бросил нас? Ты — ветер, а мы были цепями, приковавшими тебя к земле, да? А ты странник, тебе нужны миры и подвиги. Да? У нас ведь тоже скоро будет взрослый разговор, да? Я ведь буквально вызвала тебя на него. И ты мне всё объяснишь. Наверное. Почему он должен что-то тебе объяснять? Он самостоятельно сделал выбор, ты-то тут при чём. Ты кто такая? Что вас вообще связывает? Кровь? Это всё, моя дорогая. Он просто муж твоей матери, не более. Вы провели вместе всего пять лет, из которых ты помнишь всего парочку двухминутных моментов. Думаешь, он помнит больше? Пальцы, которыми я касаюсь закрытых век, слишком холодные. Моё дыхание слишком шумное. Мои щёки слишком мокрые. У меня болят эмоции. Они устали. Они больше не могут.

***

Я чувствую на себе чей-то взгляд, но продолжаю игнорировать его уже пару минут. В последнее время я только тем и занимаюсь, что смотрю с закрытыми глазами и игнорирую. Боже, как я устала, как я устала от всего этого. Я знаю только одного человека, способного вот так смотреть, не отрывая взгляда столько, сколько потребуется. Он не скажет ни слова, не коснётся, даже не вздохнёт. Будет сидеть неподвижным камнем с живыми глазами-сапфирами. Величественный и прекрасный, печальный и подавленный. — Тиану, — тихо, не открывая глаз, да даже рта толком не открывая. Шаги. Лёгкие, едва слышимые, на шорох шёлковой занавески у раскрытого ночью окна похожие. Застывает рядом, ждёт, не двигаясь, не дыша даже, кажется. Мне так плохо. И я скучаю по тебе. И я не знаю, что мне делать и что говорить. И я так боюсь тебя потерять. И так боюсь причинить тебе боль. И я так хочу, чтобы всё просто наладилось и прекратило разваливаться на части. Всё же было хорошо, как так вышло? Убирает одну мою ладонь с лица, опускается на пол рядом, руку в своих таких же холодных руках держит, молчит и пальцы гладит. Прости меня. Я такая дура, да? Эгоистка. Я ведь только о себе думала. Казалось, что о тебе, но нет, о том, как будет плохо мне, если будет плохо тебе… Ох, я запуталась, я не знаю, Боже, я уже ничего не знаю, всё рушится, всё вокруг меня рушится, все мои воздушные замки, они растворяются в воздухе, Тиану… Аккуратно своими пальцами по моей руке водит, нежно касаясь. Сожми, сожми мою ладонь, до боли, до хруста, покажи, что ты здесь, пусть молчишь и смотришь так грустно, но ты всё ещё рядом и, может быть, даже не уйдёшь. Кто-нибудь, скажите мне, что я не придумала своё счастье и всё ещё что-то имею. — Я хочу сказать тебе кое-что, Аля, — тихо, на шуршание волны по песку похоже. Да, скажи что-нибудь, пожалуйста, иначе твой печальный взгляд добьёт меня. Я чувствую его даже когда ты смотришь на мою руку. — Ты позволишь мне вернуть всё назад? О чём ты, куда «назад»? У тебя есть машина времени? Какая-то кнопка, которая всё исправит, может быть заклинание, может быть чей-то дар… — Позволишь быть твоим другом, несмотря на то, что произошло? А… Наверное, сегодня какой-то день трудных разговоров. Да, в этом мире определённо есть такой день, а я всё ещё не освоившаяся иномирянка, которая просто не в курсе. Почему ты не ненавидишь меня? А, да… Но… Неужели тебе не больно, неужели не отвратительно? Почему ты всё ещё хочешь остаться со мной? — Без тебя гораздо больнее. Замирает, не двигается, только дышит серебристыми волнами ковыли. Вот как… — Ты всё ещё мой друг. И я дорожу тобой, как другом, дорожу нашей дружбой. Я не хочу потерять всё это. Я тоже. В голове кружится столько образов, слов, смазанных фотографий, искажённых голосов, но я не хочу не могу на них сконцентрироваться. Нет смысла думать об этом, в тысячный раз взвешивая «за» и «против», так что… Если таков твой выбор… Приоткрываю глаза и, слегка повернув голову в сторону сидящего на полу Тиану, улыбаюсь. — Я тоже, Ти.

***

Он так и не сомкнул глаз этой ночью. Всё лежал и пялился в серую стену прямо перед носом, всё лежал, не двигаясь, и думал, думал, думал, хотя хотелось разнести здесь всё к чертям собачьим. — Ну и? — Что «ну и»? — Что мне делать? Вы ж мне вроде как ультиматум поставили. Этот жутковатый тип смотрит на него полуудивлённо-полунасмешливо, как на идиота то есть, ухмыляется, головой качает покровительственно. Чёрт. Как же ты бесишь. — Что? — в итоге с вызовом буркает Ихдэв, понимая, что тот не собирается отвечать. Феникс на спинку стула откидывается и бросает на него холодный оценивающий взгляд. Ихдэв ёжится, глаза отводит, но тут же себя одёргивает и восстанавливает зрительный контакт. Феникс отворачивается и, разочарованно вздохнув, спрашивает: — Ну и на кой ляд ты пришёл? У Ихдэва только смешок вырывается. Действительно. На кой ляд… Правый уголок губ поднимается, дёргается нервно. Руки, на груди скрещенные, сильнее друг друга сжимают. Слова во рту, в горле не помещаются, и он уже готовится выплюнуть хоть одно из них, как Феникс продолжает: — Я не буду твоим запасным аэродромом. Ты ведь всё ещё думаешь о побеге, верно? Ихдэв задирает подбородок и дёргает мышцей над верхней губой. Прислоняется спиной к стене, ноги вытягивает демонстративно и скрещивает. Конечно же думаю. Как тут не думать. — Я предлагаю тебе не какой-то там «вариант», один из многих таких же, а один-единственный выход из твоей ситуации. И пока ты не придёшь ко мне, осознанно выбрав этот выход без всяких запасных планов, без всяких «если» и «а вдруг», забыв о пути назад и смотря только вперёд, нам с тобой просто не о чем говорить. Ихдэв закусывает щёку изнутри и взглядом по грязному полу елозит. — Пока ты не поймёшь что, как, когда и почему произошло, нет, ты уже понял, пока ты не признаешь это, ты будешь стоять на месте, гордый мальчик, — Феникс говорит спокойно, на Ихдэва (слава дракону!) не смотрит, тихо так и… мягко, что ли? На Вэдхи похоже… Моргает раз, другой, всё щёку кусает и взгляда с пола не сводит. Губы поджимает, голову наклоняет в сторону упрямо. Молчит. — Кого ты пытаешься обмануть? Меня? Тьму? Себя? Ты же понимаешь, что таким образом в любом случае проиграешь. Рукой глаз трёт и совсем к стене отворачивается. Угукнув что-то невразумительное и так лицом и не повернувшись, к двери идёт. — Вот и подумай. Подумай, мальчик, — также мягко звучит ему вслед. Он и думает. Всю чёртову ночь мозги ломает, пытаясь понять, осознать, как его там, признать. И через каждые полчаса к Вэдхи, сопящему под боком, поворачивается и короткими частыми взглядами на лицо спокойное смотрит. Так похожее на его, только совсем другое. Когда это случилось? Чёрт его знает. Он об этом уже не один день думает. Когда накричал на Феникса? Когда мысленно осудил её? Когда бежали по улицам серого Аурума, спасая свои шкуры, и когда смерть стояла прямо перед глазами, маячила своей огромной косой? Нет, раньше. Когда брат подошёл и, коротко обняв, шепнул: «Всё будет хорошо» за несколько секунд до команды Лорда «Бегом!» Да, наверное, тогда. Когда страхом шарахнуло, будто током. Когда паника горячей тяжёлой волной прокатилась от макушки до самых ног. Вот тогда и пронеслась мысль. Надо хватать Вэдхи и бежать отсюда. Портал на Границу открыт и работает. Если наткнёмся на аурумовцев, с которыми не сможем справиться сами, сдадимся в плен. А потом просто нужно будет заключить сделку: жизнь Вэдхи в обмен на информацию. А я выберусь. Ничего со мной не будет. Главное — Вэдхи будет жить. Это была просто мысль, просто идея. И, конечно, он ничего подобного не сделал. Но с каждой минутой накапливающегося страха и гнева он всё сильнее жалел о том, что не прыгнул в портал. Не нужно было оставаться в Ордене, не стоило принимать их предложение. Даже самому последнему идиоту понятно, что нас просто используют, бессовестно используют, как пушечное мясо. Кому мы нужны просто так, все такие бедные-несчастные беженцы из своих миров! Вот теперь и приходится расплачиваться за собственную глупость… Когда на сожаление и досаду не оставалось сил, он гнал все отголоски чувств, кроме тех, что казались ему более-менее положительными. Зачем набирать столько людей в отряд? Было бы гораздо проще скрываться, будь нас раза в три меньше. Не то чтобы я не мог с этим помочь… В какой-то момент его стали чрезвычайно забавлять подобные шутки, постоянно генерируемые в его голове. Он чуть усмехался сам себе краешком губ и начинал легонько поигрывать маленькими левитирующими иглами пальцами левой руки. Смешно было и сейчас. Только по-другому. Теперь смеяться хотелось в голос, громко, чтобы смех прогнал, прогнал эти мыслимыслимысли, но Феникс сказал думать. И Ихдэв думал. До боли непонятно в каком органе, до тихих страдающих стонов, какие бывают у тяжелораненых, до тёмно-синих полумесяцев на ладонях. До тихих слёз. До рассвета.

***

— Или вы, Ваше Высочество, я прошу прощения, полнейший идиот, или… — Без «или». Тут нет другого варианта, — занудным голосом перебивает Связного Рид, оттесняя Ориона от аккуратно сложенного из мелких веток шалашика. — Дай сюда! Фендеро выхватывает у Принца из рук огниво и пытается высечь искру, чтобы зажечь костерок. — Сразу видно, голубая кровь, белы рученьки никогда в труде не марал небось, — заводит он свою любимую песню, усевшись на корточки. — Учитесь у ваших бедных подданных, Ваше Высочество. Орион прищуривает глаза и, лихорадочно придумывая остроумный ответ, старательно сверлит макушку Рида взглядом. Ещё полминуты этих пустых стараний, ещё одна язвительная реплика, и он сдастся и просто пнёт Фендеро под зад. Не слишком интеллектуально, зато действенно. — Лучше бы ты так на хворост смотрел, авось бы он задымился. Всё. Достал. — *****, Ваше ж **аное Высочество, какого шебура! Что за детский сад?! На возмущённый вой Фендеро оборачиваются занятые разговором в другой части комнаты Ключник, Тень, Лорд и Тиану. Четыре пары бровей, как по команде, синхронно взлетают вверх, пока их обладатели изумлённо наблюдают за продолжающимся спектаклем. Леди и Страж, усиленно делающие вид, что занимаются приготовлением обеда, смущённо кашляют в ладони. Я замечаю, что улыбаюсь во все тридцать два зуба, наслаждаясь очередной потасовкой Рида и Принца. Никто не понял, не заметил, как спелись эти двое. Просто как-то так получилось, что буквально на следующий же день после знакомства они подрались, потом помирились и всю ночь провели за душевным разговором, мешая всем спать своим громогласным смехом (Ал, вздохнув и окрестив их передвижным цирком, отправил дуэт дежурить вне очереди). Оба считали своим долгом подкалывать друг друга по поводу и без, ссориться и мириться по нескольку раз на день («примирение» всегда происходило перед необходимостью объединить усилия и разыграть кого-нибудь третьего, например, меня). Лорд закатывал глаза, Тиану тяжело вздыхал, Страж тайком записывал в блокнот самые удачные фразочки, Ихдэв предлагал показывать этих двоих за деньги, а все остальные просто наслаждались ежедневным шоу. — Ты понёс заслуженное наказание за оскорбление особы королевских кровей, — с трудом сдерживая мстительную улыбочку, заявляет Орион и отвешивает Риду шутовской поклон. — Знаешь что, особа ты моя, я… — На самом деле я пытался объяснить Его Высочеству, что не стоит разводить костёр в помещении… Лекарь, да остановись же ты! — Связной хватает Фендеро, рвущегося в погоню за ржущим, как породистый конь, принцем и пытается удержать его на месте. — Нет уж, дай я ему врежу по королевской морде! — пытается вырваться тот из стальной хватки бывалого наемника. — Я совсем чуть-чуть, ну правда! Можно? — почти жалобно просит он, заглядывая в глаза Связному. Тот выдыхает что-то похожее на «я умываю руки» и отпускает тут же свирепо и угрожающе заоравшего Рида. Вэдхи, дружелюбно улыбаясь, хлопает по старому стулу рядом с собой, не очень разумно предлагая здоровенному дядьке опуститься на хлипкую конструкцию и получить место в первом ряду. Фендеро пулей летит в соседнюю комнату, в которой укрылся Орион. Последний явно не терял даром время и подготовил какой-то сюрприз: из-за стены слышатся возмущённые вопли и проклятья Лекаря. Я качаю головой, всё ещё улыбаясь и встаю со своего любимого места в углу — надо бы помочь Стражу и Леди с раздачей обеда, кажется, у них уже всё готово. Меня останавливает лёгкое покашливание со стороны входной двери. Что ж… Вот и он.

***

Это ведь он должен начать разговор, верно? Начать объясняться, оправдываться, рассказывать «как дело было» или на худой конец задавать мне вопросы о том, как я жила последние двенадцать лет. Но он молчит и смотрит на свои сплетённые руки, трёт одним большим пальцем грубую кожу на другом и не поднимает взгляда. Как долго это будет продолжаться? Я колеблюсь ещё полминуты перед тем как сделать первый шаг. Хотела спросить спокойно и уверенно, глядя прямо ему в глаза. Но стоило ему вскинуть голову при первом же звуке моего голоса, стоило мне встретиться с ним взглядом буквально на мгновение, на долю секунды, как сухой и будто не мой язык, тут же дрогнувшие, исказившиеся губы, мигом повлажневшие глаза породили сиплое, задушенное: — Почему?.. Зажмуриваюсь и дышу через рот, пытаясь взять эмоции под контроль, злюсь, боковым зрением замечаю его растерянный взгляд, пальцы, рассыпавшиеся из сплетённого замка и в воздухе нерешительно замершие. У вас здесь серьёзный разговор планировался, а не нытьё, моя дорогая. Соберись. Не получается. Я несколько раз беспомощно открываю и закрываю рот, понимая, что чтобы сейчас не попыталась произнести, сорвётся буквально на втором-третьем слове, сопровождаемое новым потоком слёз. Отец вдруг удивлённо моргает, будто осознав что-то, склоняется, аккуратно тянет меня за запястья, руки от лица убирая, в глаза заглянуть пытаясь. — Мин? Мин… Чёрт возьми, как стыдно, разревелась, прямо как ребёнок… — Посмотри на меня, Мин… Посмотри сюда… На корточки передо мной присаживается, слёзы своими твёрдыми грубыми пальцами вытирает. — Мин, я… Боже, как тебе эта глупость только в голову пришла!.. Прости, я должен был рассказать всё и сразу, а не уши нунру тянуть… — Кому? — фыркаю я. — Нунру, — с охотой отзывается отец, — я тебе его как-нибудь покажу, занятный зверь, тебе должен понравиться, ещё и песни поёт, правда не слишком приличные, но… Я не могу сдержать улыбки, мягко отстраняюсь и бросаю короткий взгляд на отца из-под ресниц. Тот выжидательно смотрит на меня, будто тщательно сканируя мое состояние. — Я не бросал вас с мамой. И ушёл не по своей воле, — убедившись, что я в порядке, говорит отец и возвращается на свой табурет. Я слышу грохот свалившегося с моего сердца камня. — Ты, я смотрю, тоже мысли читаешь, да?.. — зачем-то спрашиваю и тут же зачем-то виновато губу прикусываю. Смеётся как-то неловко, руками разводит. — Нет, здесь я на такое не способен, да в твоём случае это и не нужно — всё на лице написано. Я улыбаюсь, чуть поджав губы и плечами неуверенно пожав, руками ткань на штанах сжимаю. Надо сказать что-то… Вздыхает протяжно. — У меня есть определённые… обязательства перед этим миром, и… — отец снова вздыхает, пытаясь подобрать нужные слова. — В общем, я никак не мог проигнорировать просьбу о помощи, а со временем у нас свои тёрки, и в этот раз оно решило сыграть не в мою пользу, — он беспомощно разводит руками, а я зачем-то киваю как заведённая на каждое его слово. — Прости… — полувопросительно произносит отец после небольшой паузы. — Тебе, наверное, очень многое пришлось пережить… — он долго смотрит на меня внезапно погрустневшими глазами. А я всё киваю, как болванчик. Будто если перестану соглашаться и принимать всё, что он говорит, отец проклянёт меня последними словами, развернётся и уйдёт, будто бросит меня, как неподошедшую деталь. Я боюсь спрашивать его, боюсь увидеть тот самый взгляд, услышать ту самую интонацию. Поэтому я буду довольствоваться этим туманным объяснением и буду кивать столько, сколько потребуется. А что если… — Расскажи мне о себе, — внезапно вскидываюсь я, пока он первым не спросил, не успел задать вопрос, которого я боюсь сейчас даже больше, чем всех его гипотетических ответов, и, заметив пробежавшую по его губам скептическую улыбку, добавляю, — кто ты в этом мире? Отец прищуривает глаза, бросив на меня странный взгляд, откидывается назад, облокачивается спиной на серую стену и запрокидывает голову, мечтательно уставившись куда-то сквозь меня. — Хм-м… — тянет он, серьёзно задумавшись. — Дражайший друг Ордена Серебряного Дракона?.. Кажется как-то так звучит моя «официальная должность»… Принимать меня в Орден Берилиус боится, мальчишка думает, что я могу устроить переворот и стащить магистрское кресло из-под его величественной задницы… Больно оно мне надо… — отец замечает борьбу крайнего изумления и желания рассмеяться в голос на моём лице и с удовольствием добивает, — нет, я конечно могу, но как вспомню, что у вас там сухой закон, который даже Великий Магистр отменить не в праве, дурно становится. — А ради нас исключение сделали! — хвастливо заявляю я, приподняв брови. — Так вас же на смерть отправляли, девочка моя, — фыркает отец, закатив глаза, — тут уж последнее желание — закон, как говорится… Так вот, о чём я… — он хмурит брови и сосредоточенно смотрит себе под ноги пару секунд. — А, точно. Ну, миссии на меня возлагать Орден горазд, вот потому в «друзьях» и хожу. Что ещё… А, имя у меня здесь то же, что и на Земле, Регулус, фамилия только другая, Шайн, это долгая история… Я дёргаюсь. Ха… Шебур… Так вот в чём дело. — Но за глаза всё равно Тёмным Фениксом называют, хотя не то чтобы я был против, пусть зовут, как хотят… О чём ещё можно сказать?.. Учился я тут у одного волшебника, хороший дядька, вредный только до ужаса, но это у магов профессиональное… Зуком этого старикашку звали, авось не помер ещё, хотя этот помрёт, как же! Он стариком был ещё тогда, когда я под стол пешком ходил… Он меня и обучил почти всему, что сейчас умею. Потом взашей выгнал, сказал, что мы с ним этот мир на клочки порвём, если будем продолжать в том же духе… — мечтательно улыбается отец, будто вспоминая, как ему подарили огромный торт. — Я ему подарочек на прощание оставил, Источник сделал, который бы всем нормальную воду давал, а ему отравленную. Ему небось пришлось повозиться парочку столетий, чтобы в порядок его привести, а может старик его и выкинул, с него станется… — Не выкинул, — рассеянно отвечаю я, сил удивляться уже нет, — вон стоит. — Рукой тыкаю в дальний угол комнаты, где сложены наши с Алом вещи и мой Источник, обеспечивающий водой весь отряд. — А, гляди-ка, Зук его тебе спровадил? Так он всё ещё в Рэндле? — удивлённо качает головой отец. — Теперь уже нет. Навешал мне всяких туманных намёков на уши и исчез, — фыркаю я. — Вполне в его стиле, верю!.. — одобрительно хохотнув, заверяет меня он. Я невольно улыбаюсь и ловлю тишину, замершую пылинкой в янтаре подходящего к концу дня. Руки расслаблено лежат на коленях, не нужно лихорадочно думать, что сказать и куда деть взгляд, можно спокойно дышать и слышать рядом такое же размеренное сопение. Может и хорошо, если всё будет так? Просто вот так говорить на отвлечённые темы и… — Мин, а как мама? Вот. Спросил. Выстрелил. И в себя и в меня разом. Голову поворачиваю как-то рвано, тысячью маленьких движений вместо одного, голос звучит как-то прерывисто, будто помехи на линии: — О-она тебя очень ждала… Он понимает. Понимает ещё до того, как я рот открываю. Он всё понял ещё до того, как спросил. Резко тему меняет: — Скажи, в Рэндле дерево растёт с цветами, как у Лили на заколке? — Да, красивое очень, как раз в тот год, что ты ушёл в экспедицию, появилось… — рассеянно отвечаю я. Тот выдыхает шумно, переносицу трёт, глаза зажмурив и зубы сжав плотно. А я всё-таки произношу вслух то, что повисло в воздухе чёрным дымом над нами: — Она умерла, пап. Её убил какой-то сумасшедший урод, она… Мягко мне рот ладонью закрывает, с трудом держа в статике дрожащее всеми мышцами лицо, произносит: — Лили жива, Мин. Пусть не так, как нам хотелось бы, но жива. Я бы не оставил её без защиты, можешь мне поверить… Дерево, о котором я говорил… — Быть не может… — ошарашенно. Может. Просто обязано. Потому что иначе в этом всём нет смысла, жизни и всего остального, без чего этот да и все остальные миры раскалываются на части. Это то, о чём я думаю, закатываясь беззвучным плачем и время от времени громко, истерично всхлипывая, прижавшись к папиному дорожному плащу, скорчившись в неудобных объятиях, от которых через минуту затекает шея, но не отстраняясь, лишь сильнее цепляясь пальцами за скользящую ткань. Ощущая прерывистое тяжёлое дыхание где-то у своей макушки и редко капающие и стекающие за шиворот чужие слёзы. — Мы вернёмся и обязательно сходим к ней вместе, поговорим… Она нас с тобой небось ждёт не дождётся, бедненькая… — шепчет отец и гладит меня по голове своей широкой и твёрдой ладонью, а я киваю долго и горячо, измазывая слезами его пропахший дорожной пылью плащ. И даже более-менее успокоившись, продолжаю громко сопеть в ткань плаща и гундосо угукать на спокойные приговаривания отца. — Она ведь нас помнит? — спрашиваю через какое-то время. — Конечно помнит, моя милая, — он всё ещё гладит меня по голове, его голос всё ещё хрипл и немного бледен, будто лишён всей своей обычной мощи и многомерности. Я снова киваю, снова несколько раз: — Это хоро… «ТРЕВОГА!» Срывающийся крик Леди резко разрывает сознание, заставляет испуганно дёрнуться и вскинуть голову, больно ударившись макушкой о твёрдый подбородок отца. — Шебур… — шипит он и, сжав сильнее мои плечи буквально на мгновение, пулей вылетает из комнаты.