Твой ледяной феникс

Каждый чёртов день этой чёртовой недели шёл не так, как должен был. Как будто он немного побаловался травкой, или что-то вроде этого. И если бы можно было поймать и выбить из этого придурка всё дерьмо, Ихдэв давно бы это сделал. Но он мог только давиться ругательствами и сжимать кулаки так, что на ладонях оставались темноватые полумесяцы следов от отросших ногтей. — Ихдэв, — предупреждающе зовёт его Вэдхи, легонько коснувшись локтя брата. — Отвали! — Ихдэв резко дёргает рукой и роняет на пол тарелку с чуть расплескавшейся ранее похлёбкой. Раздражает. Как же всё раздражает. Особенно этот твой вздох, Вэдхи. Он всегда был молчаливым. Не то чтобы ему не нравилось разговаривать с другими людьми, просто таким образом он привык компенсировать излишнюю общительность брата. Но за эту неделю он произнёс от силы слов тридцать. «Понял». «Бесишь». «Будет сделано». «Заткнись». «Смену сдал». Каждый раз, когда он открывал рот, оттуда капала желчь, отравляющая окружающих и его самого. Казалось, что на его груди лежит не просто камень — гора, он закопан под чёртовой горой, похоронен заживо, без возможности видеть что-то кроме тьмы, поглощающей его. «Мы пришли сюда, чтобы уничтожить тьму, а не для того, чтобы стать её рабами». Красиво, Феникс, ничего не скажешь. И что прикажешь теперь делать тому, кто заклеймён? Тому, у кого теперь есть только два варианта: быть убитым или же остаться навеки запертым в проклятом Ауруме? Тем, у кого душа запачкана тьмой, Границу не перейти. Мост через Разрез растает под их ногами, их уделом станет бесконечная бездна межмировой дыры. Интересно, сколько времени мне бы понадобилось для того, чтобы заметить, если бы Феникс не оказала такую услугу? Как долго я бы оставался в неведении? Не то чтобы он не знал ответа. Не то чтобы он хотел знать. Не то чтобы он не понимал, как сильно меняется. Просто в какой-то момент он не смог, как раньше, выдерживать пристальный взгляд светлых, как едва затянутое бледными тучами осеннее небо, глаз Вэдхи. Если тебе не нравится тот, кем я стал, что ж ты стоишь? Просто дёрни за свои нитки и дело с концом!.. спаси меня «Отвали!..» Идиот-Лорд сидит на месте, смиренно сложив руки в ожидании легендарного Тёмного Феникса. Будто этот мужик, не сумевший спасти свой отряд, чудесным образом поможет нам расправиться с Винадием. Тем более теперь, когда мы потеряли всё своё первоначальное преимущество. Теперь нас не выручат ни эффект неожиданности, ни маскировка, ни нестандартные таланты. Ауруму известно, кто мы такие, как выглядим, какими способностями обладаем. До сих пор нас не накрыли в этом убежище каким-то чудом. Чёртова семейка фениксов! «Убийство — зло в любом случае, Ихдэв». Открою тебе секрет, дорогуша, святошам, рассуждающим подобным образом, место в горах, в отшельнических пещерах, а не на передовой, где есть только два варианта: убей или будь убитым. Посмотрю я на то, что ты будешь делать, когда тебе клинок к горлу приставят. Ты тогда совсем другое петь будешь. Пацифисты хреновы! Добро, зло, свет, тень… Всех не отмоешь. Перед его глазами то и дело вставала та картина. Эта отвратительная тьма, окутывающая грудь, сжимающая его в своих объятиях. Чёрным ядовитым плющом обвивающая тело, подчиняющая своей воле. Мерзкая. Могущественная. Соблазняющая. Если приму эту силу, мне хватит магии для защиты Вэдхи. Мы могли бы уйти из Тириона и поселиться где-нибудь в южных долинах Аурума. И насрать на эту дурацкую войну, на этих сбрендивших магов. Никто не посмеет нас тронуть, если у меня будет эта сила. «…стать её рабами». Ты не станешь рабом того, что можешь контролировать. В моменты, когда голова наполнялась такими мыслями, он дёргался и лихорадочно оглядывался вокруг себя, почувствовав, будто что-то (ох, как он надеялся, что это всего лишь «что-то», а не «кто-то) холодное коснулось предплечья или щеки. Полуиспуганно-полувозбуждённо сглотнув, Ихдэв тут же уходил из места, где находился пару секунд назад. Намеренно блокируя все мысли, приходящие в голову, он сосредотачивался на мелочах вроде родинки за левым ухом Вэдхи, или снова развязавшихся шнурках на ботинках Вэдхи, или слегка пружинящей походке Вэдхи. Тебе показалось. Тебе просто показалось. Это всё чёртов ветер или ещё что-то в этом роде. Не накручивай себя. Он старательно избегал Тиануриэля, хотя и понимал, что это бесполезно. Вначале Ихдэву казалось, что тот просто делает вид, что не в курсе того, что происходит в его голове. Но после нескольких проверок понял, что его действительно не слышат. Вообще. Именно тогда появились мысли о том, что тьма может оказаться полезной. Нужно убираться отсюда. Убираться, пока не стало поздно. Эта операция обречена на провал. Мы загнаны в угол и не можем и шагу сделать из этого подвала. И скоро нас найдут. И перережут, как собак. ***ный Лорд со своим ***ным планом. Он ведь и сам понимает, в каком мы дерьме. Но продолжает вешать остальным лапшу на уши об отдыхе и ожидании. Я не идиот. Я не куплюсь на эту дичь. Я не позволю нам с Вэдхи умереть вот так. Ихдэв готовился. Ихдэв следил. Ихдэв продумывал план побега. Ихдэв перестал обращать внимание на обеспокоенные взгляды Вэдхи. Перестал реагировать на тяжёлые вздохи и мягкое «Ихдэв». Опустошил почти всю пачку LuckyStrike, захваченных с Земли, хотя давно обещал Вэдхи бросить курить. Мы уйдём отсюда, Вэдхи. И всё будет хорошо. — Не будет ничего хорошего, придурок, — вполголоса, у самого уха, крепко, до синяков сжимая пальцами шею, цедит зашедший в комнату всего минуту назад человек в дорожном плаще. — Или я убью тебя прямо здесь и сейчас, или ты пообещаешь, что будешь бороться с заразой, что поселилась внутри тебя, выбирай, — также угрожающе тихо, почти рыча, продолжает тот, от которого опасностью несёт на километр. Ихдэв хватается рукой за предплечье и, пытаясь ослабить хватку незнакомца, зло хрипит: — Я так просто не подохну. — Да. Если продолжишь в том же духе, то подохнешь ты далеко не просто. Ты будешь подыхать долго, болезненно, мерзко, в ненависти к себе и окружающим, — чеканя слова, отвечает мужчина и сильнее сжимает пальцы на горле Ихдэва. — Я тебе больше скажу. Знаешь, кого первым убьёт та тварь, что в тебе сейчас сидит? Нет, не тебя, — он оскаливается в страшной улыбке и, сместив ладонь к подбородку, поворачивает голову Ихдэва в сторону брата, удерживаемого на месте лишь жёстким взглядом Лорда, не слышащего ни слова, как и все присутствующие, но достаточно встревоженного происходящим. — Твоего братца. Она сожрёт его с потрохами, убьёт твоими же руками, и когда ты захочешь сдохнуть от ужаса и шока, она рассмеётся тебе в лицо и скажет, что у вас впереди ещё целая вечность. Так что выбирай. Оба варианта с моей стороны — великий акт милосердия, поэтому не надо на меня так смотреть, — Ихдэв лишь крепче сжимает зубы и не отводит ненавидящего взгляда воспалённых красных глаз, даже когда незнакомец сильнее сдавливает ему глотку. — Хорошо, — с трудом выдавливает из себя он, — ладно. Я… буду бороться. Мужчина в плаще ещё пару секунд смотрит ему в глаза, а затем наконец отпускает Ихдэва и, подождав, пока тот откашляется, улыбается: — Вот и славно. Знал, что мы поладим. Только вот улыбка эта у тебя нихрена не дружелюбная.

***

Тиануриэль смотрит. Как и все, он ничего не слышит, но смотрит, смотрит и время от времени больно проводит ногтем по своему же запястью, чтобы в очередной раз удивиться. Не сон. Вон там, рядом с одним из близнецов стоит Эдгар, и это не сон. Это самое настоящее настоящее, какое только может быть. Тиануриэль даже моргать боится. Не смыкает веки даже на долю секунды, пока глаза не становятся красными и мокрыми (он уверен, что причина слёз именно в этом), пока смотреть, не отрываясь, становится невозможным. Эдгар ведь и не заметил его, стоящего прямо у двери. Пронёсся ветром мимо, как и всегда, лишь полой плаща слегка задел. Крепко обнял и потрепал по белобрысой голове кинувшегося к нему с криком «Аларик!» Дырочника, пожал руку Ключнику, приветственно махнул рукой Связному, отвесил шутливый поклон Ориону, а потом схватил за горло Иголку. А Тиануриэль смотрел и не верил. Не узнавал. Хотя что там узнавать-то. Бороду сбрил, подстригся, вымылся и оделся прилично. Ну, по сравнению с теми лохмотьями, в которых когда-то пришёл к нему в замок. Тиану ещё раз проводит ногтем по тонкой коже запястья, отстранённо думая о том, что уже до крови расцарапал. И о том, что ему, собственно, всё равно. Даже если бы кровь хлестала фонтаном, ему было бы абсолютно всё равно. Потому что Эдгар вернулся. Потому что Эдгар оборачивается, привычно придерживая свою нелепую старую шляпу. Потому что Эдгар идёт к нему и улыбается своими тёмными карими глазами такого знакомого оттенка. Потому что Эдгар говорит: — Давно не виделись, Повелитель-плакса! Крепко обнимает, хлопнув по спине так, что ещё минут десять чувствовать будешь, и, чуть отстранившись и в глаза заглянув, смеётся: — Ну чего ж ты ревёшь-то, дурашка!.. Эх, дурень ты, Повелитель, самый настоящий дурень…

***

Этот человек в шляпе — странный. Странный настолько, что даже слово «странный» недостаточно странное для него. А ещё его много. Слишком много. В этой маленькой комнате слишком много этих человеков в шляпе. У каждого из них своё имя, своё выражение лица, свой взгляд и своя история. И это бы не было проблемой, если бы все они не находились в одном теле. Не было бы проблемой, если бы они хотя бы бейджи носили или что-то вроде этого. Чтобы знать, с кем ты говоришь. Потому что иначе мы с тобой, Рид, завтра уже не проснёмся. Потому что вот прямо сейчас он уже идёт сюда, чтобы поздороваться, а Рид ещё понятия не имеет, кто к нему обратится. Добрый наставник Аларик? Безумный странник Эдгар? Столетиями служащий Аргентуму сэр Шайн? Регулус? Мистер Смоллетт? Кто ты? Кто ты, чёрт тебя возьми?! — Расслабься, Хирург, — улыбается человек в шляпе, положив на плечо Риду ладонь, весом в три с половиной Вселенные. — Зови просто Фениксом. — Ладно… — покорно соглашается Рид, пытаясь убрать его руку с плеча и фоном думая о том, что у Альдерамин теперь вроде как тёзка по прозвищу появился, и надо что-то будет с этим придумать. — Только я не Хирург, я Лекарь… — Ой, не надо. Хирург ты самый что ни на есть. Взглядом меня за эти несколько минут препарировал так что другим и не снилось, на части разобрал живым, — он демонстративно передёргивает плечами, будто от чего-то мерзкого, и, наклонившись к уху, добавляет, — заканчивай с этим. Не надо меня резать. — Понял, — выдыхает Рид, когда тот отстраняется и, усмехнувшись и подмигнув, отходит к другим, совсем другим людям, силуэты которых сейчас кажутся слишком маленькими, чтобы узнать. Рид ещё долго потом пялится в потолок, лёжа на тонком матраце, и пытается перестать «резать». Пытается собрать воедино фрагменты и ловит себя на том, что орудует воображением, как иголкой с ниткой. Шебур! Шебуров Феникс со своим Хирургом!.. Надо ж было так сказать, что теперь крутиться в башке ещё пару лет точно будет… Он недовольно хмурится и фыркает в подушку, слишком глубоко вдохнув плотный ночной воздух. Он ворочается ещё минут двадцать, то вытягивая пятку из-под одеяла, то укрываясь с головой, то сбрасывая одеяло на замершего в одной позе Эвендера, то переворачивая подушку прохладной стороной, пока Тиануриэль не оборачивается и не произносит ледяным шёпотом: — Сэр Фендеро, еще одно движение, и я буду вынужден просить вмешаться его высочество. … Шебур. — …прости.

***

Сегодня на рассвете снова дежурит Альдерамин. Сегодня на рассвете снова куда-то делся её напарник. Сегодня на рассвете снова глубоко, одиноко и пусто. Самое поразительное то, что это не значит, что мне плохо. Спать почти не хочется, вчера она легла довольно рано. Сквозь сон почувствовала, как кто-то (она прекрасно знала кто) перенёс её на постель, заботливо укрыл двумя одеялами, снова непонятно зачем пожертвовав своим, поцеловал в лоб и шепнул что-то ласковое, получив в ответ довольное: «Угу». Спать почти не хочется, и сознание прозрачно и ясно настолько, что даже не думает, получая странное удовольствие от зависшей пустоты, лишённой даже намёка на мысль, звенящей на одной какой-то средней нейтральной пастельной ноте. Первая октава, наверное. Бежевая. Может немного в коричневый. Нет, в персиковый. Как вон то облако. В голове совсем пусто и поэтому особенно чётко слышится шелест поднятой ветром пыли, треск гнущихся веток старого одинокого дерева, забытого всеми в углу двора, стук ногтей по рукоятке лука и размеренный шум дыхания. Есть хочется. Бросает взгляд на наручные часы и недовольно вздыхает, мотнув головой. Поднимается с места и оглядывает округу в поисках мальчишеской фигурки. Вздыхает ещё более недовольно. Чертыхается, поскользнувшись и едва не свалившись с крыши, и предельно осторожно идёт к лестнице. Спустившись, ещё раз оглядывается и, раздражённо щёлкнув языком, направляется в сторону соседнего двора. — Далеко собралась? — из-за открывшейся в ту же секунду двери выглядывает голова Рида. — Малец куда-то делся, иду искать, — обернувшись на секунду, отмахивается Мин. — Постой, — снова окликает тот и выскакивает на улицу, таща за ворот сонного Ориона, — Его высочество сходит, найдёт. — Да, сходит и найдёт, всё сделает, — недовольно кривится принц и, натянув тёплый шерстяной шарф на нос и засунув руки в карманы куртки, уходит, брякнув что-то вроде «Добрый вечер», проходя мимо Мин. Равнодушно пожав плечами, Мин возвращается на свой пост, подобрав на хвост невесть зачем вставшего в такую рань Рида. Тот устраивается в метре слева от неё, скрестив ноги и поджав губы. Он беспокойно теребит край рукава своей куртки, то скручивает в комочек, то с силой дёргает выбившуюся нитку. Время от времени приоткрывает рот, будто собирается что-то сказать, потом разочарованно заламывает брови и опускает взгляд вниз, снова принимаясь мучать куртку. В конце концов, собравшись с силами, немного хриплым от волнения голосом говорит: — Мне сегодня отец снился… Альдерамин, повернувшая было голову на звук, снова отворачивается так, чтобы видеть вход во двор. Альдерамин молчит, продолжая ритмично постукивать по деревянной рукоятке лука. Альдерамин легонько кивает после паузы, давая понять, что слушает. — Мы с ним давно не виделись уже. Очень давно. Я мелким был совсем, когда он… уехал, — повернувшись так, чтобы краем глаза видеть лицо Мин, продолжает Рид. Стук становится чуть быстрее, теряет свой размеренный, спокойный ритм, лишается всякой закономерности. Мин несколько раз пытается сдуть прядь, упавшую на лицо, потом раздражённо и нетерпеливо убирает её за ухо рукой. У неё вообще все движения становятся необычно рваными, резкими, даже когда сидит недвижно, кажется, будто куда-то мчится. — А тут он вдруг приснился, сидит прямо передо мной, смотрит. А я слова вымолвить не могу. Губы обветренные кусает и зажимает зубами, всасывая солёную кровь. Стук обрывается, ладонь сжала рукоять лука. И на лице ничего не понятно, то ли не слушает вовсе, всматриваясь в закрытый тенью проход во двор, то ли в себя нырнула, уплыла далеко куда-то. — Я так ему ничего и не сказал. Проснулся, а у меня всё его взгляд из головы не идёт. Он так хотел, чтобы я что-нибудь, ну хоть что-нибудь бы ему сказал… Щурится и часто моргает. Щёку изнутри закусывает и опять стучать начинает, теперь по коленке костяшками. Голову то опустит низко, то снова вскинет, в небо уставившись. — Чтобы ты своему сказала, если б вернулся?.. — совсем тихо, на грани шёпота спрашивает он. Альдерамин молчит. По коленке только стучит и губы свои сухие кусает. Не смотрит в лицо, всё с арки этой дурацкой глаз не сводит. Вдруг с места встаёт, разворачивается, в сторону лестницы пару шагов делает. Уйдёт. Сейчас она уйдёт. Какой же ты идиот… — Сказала бы… что скучала. И что рада, что вернулся. Ему страшно обернуться. Страшно взглянуть ей в лицо и увидеть горькую обиду или, того хуже, равнодушие во взгляде. — И что… я всё ещё его люблю. Так что пусть прекращает свои дурацкие шутки с иллюзиями и приходит поговорить нормально, — и совсем глухо добавляет, — я так давно не видела его лица… Она уходит, поджав губы и буркнув: «Додежуришь». Уходит, чуть не выронив из неслушающихся рук колчан и едва снова не чебурахнувшись с крыши. Уходит, оставляя его сидеть в паре метров от края, с опущенными веками и время от времени вздрагивающими плечами.