Сезон сказок

*** О безупречности желаний

— Где ты научился так рассказывать? — спросил Ганнибал, когда они встретились на очередном сеансе в его кабинете. — Я читаю книги, доктор Лектер, — Уилл стоял перед ним, оперевшись на край стола — немного вызывающая поза. — Много книг. Книги учат гораздо большему, чем люди. А красиво говорить учат вообще только они. — Книги?.. — Здесь есть библиотека. Уилл не лгал, и было видно, что ему неприятно недоверие. Но Ганнибала сейчас волновало другое. — Когда будет следующая Ночь Сказок? — Через три или четыре месяца, — ответил Уилл. — Почему вы спрашиваете, доктор Лектер? Ганнибал не стал признаваться, что не запомнил той ночью ничего, кроме голоса. — Захотелось узнать, сколько придется ждать, чтобы ещё раз услышать, как ты рассказываешь. — Вам понравилось? Ганнибал зачем-то потрогал спрятанный под рубашкой и галстуком кожаный мешочек. Он не верил в амулеты и сам не знал, почему решил носить этот. Наверное, потому что просто не возникало желания его снять. Уилл не стал дожидаться ответа. — Если хотите, я могу рассказывать вам сказки каждую ночь. Могу показать Дом и его секреты, — губы его слегка искривились в ухмылке. — А еще могу показать себя — и мои секреты. Вам же это нужно, верно, доктор? Ганнибал медленно кивнул. Почему-то иногда рядом с Уиллом он впадал ступор и не мог выдавить из себя ни слова — жутко непрофессионально и раздражающе, но Ганнибал ничего не мог с этим сделать. Уилл, помолчав, вдруг добавил: — Но я хочу кое-что взамен. — Что же? Почему-то совершенно не представлялось, что может попросить Уилл. Что вообще ему может понадобиться. — О, совсем немного. Вас, доктор Лектер. Ганнибал замер и взглянул на него непонимающе. Уилл улыбался. У него оказалась очень красивая улыбка — Ганнибал вдруг осознал, что видит её впервые. — Вам объяснить, чего именно я хочу? — Уилл подошел ближе, произнося это, и шею Ганнибала обдало неестественно жарким дыханием. Восхитительно. — Нет, Уилл, мне все понятно. На самом деле ему было настолько все равно, что, осознав, о чем Уилл его просит, он и не подумал спорить. Он готов был на все, что угодно, лишь бы снова окунуться в ту магию, которой ему удалось коснуться. Окунуться — и, возможно, узнать чуть ближе. В первую ночь, слушая обещанную сказку, Ганнибал думал, какие еще темные демоны живут в голове Уилла Грэма, и ему вдруг показалось, что через непослушные черные кудри пробиваются оленьи рога — поднимаются над Уиллом, распускаясь как причудливый экзотический цветок. Но он моргнул — и иллюзия растворилась. А когда сказка закончилась, у Ганнибала уже не было возможности размышлять о сложных вещах — остаток ночи он был занят тем, что пытался не закричать от боли. Сначала было даже приятно — когда Уилл снимал с него одежду и кончиком языка вырисовывал беспорядочные узоры на его теле, когда гладил спину, касаясь позвоночника, когда обнимал его сзади одной рукой, одновременно вводя в него два пальца и осторожно сгибая их внутри, — в этот момент Ганнибал был рад, что в таком положении не видно его раскрасневшегося лица, и думал о том, хотелось бы ему поменяться с Уиллом местами… — Вы ведь никогда не делали этого прежде, доктор? Ганнибал отрицательно покачал головой и, услышав крошечный смешок совсем рядом с ухом, почувствовал горячее дыхание и язык Уилла, ласкающий мочку и тонкий хрящик. Было приятно, даже когда Уилл входил в него — сначала плавно и будто бы нежно. Ганнибал слышал его учащенное дыхание, когда Уилл, склонившись, зарывался носом в его волосы и вдыхал их запах, по-собачьи втягивая воздух. А потом он резко вывернул ему руки, больно вцепившись в предплечья, и начал двигаться быстро и безжалостно, не обращая никакого внимания на мольбы делать это медленнее. Тогда еще Ганнибал снова смутно порадовался, что лежит на животе, и можно вцепиться зубами в обивку дивана, если это хоть как-то поможет не кричать… Но из-за боли думалось совсем плохо. Казалось, вокруг осыпается мир. Время будто замедлилось во сто крат, и в голове мелькали беспорядочные мысли — почему, почему рядом с Уиллом ему всегда кажется, что время идет по-другому, почему кажется, что эта мучительная близость длится вечно, почему кажется — все сильнее и сильнее, — что он теперь вовсе не сможет жить без сказок… …Ему больно и страшно. Он смотрит на Уилла, когда тот рывком переворачивает его на спину, и видит в темноте, как рога прорастают сквозь черную кожу на лишенной волос голове, как светятся красным щелки-глаза, как блестят клыки во рту. Уилл, не прекращая двигаться, наклоняется над ним, и видение слетает — кожу Ганнибала щекочут непослушные волосы, синие, почти черные глаза полузакрыты, и в них нет никакого красного огня. Дыхание обжигает его шею, щетина приятно покалывает гладко выбритую щеку, и Ганнибал обнимает Уилла почти с облегчением, чувствуя под пальцами непривычно сильно выступающие позвонки. Уилл сжимает в ответ его плечи — и в кожу Ганнибала впиваются острые, как иглы, когти. — Хотите вечную Ночь Сказок, доктор Лектер? — шепчет Уилл срывающимся голосом. Движения становятся лихорадочными и неритмичными. — Скажите вслух… — Да, Уилл, — чуть слышно отвечает Ганнибал. — Я… Изгибаясь в экстазе и даже не потрудившись дослушать, Уилл в первый раз за все это время целует его в губы.

*** Диалоги. Интермедия

Как Дом понимает Уилла и говорит с ним, так теперь Уилл говорит с Ганнибалом. И понимает его. Диалог — то, что нужно любому. Совершенно разные диалоги — дыханий, слов, эмоций, прикосновений. Уилл и Ганнибал говорят друг с другом каждый миг, и их диалоги — не только слова. Но этого все равно недостаточно. …Уилл приходит ночью. В кабинете темно. Уилл видит в темноте не хуже кошки и находит взглядом Ганнибала, застывшего в кресле. Ожидание. Это часть игры. Уилл начинает свой рассказ, и в его голосе слышен шепот леса, шорох трав, журчание ручья. Уилл говорит — и слова превращаются в образы, образы — в музыку, музыка — снова в слова. Уилл говорит — и ночь отступает, освобождая место для сказочного золотого солнца, для лунного серебра, для рыжего пламени пожара. Уилл говорит… Ганнибал слушает молча, не двигаясь в своем кресле и почти не дыша, впитывает в себя слова, звуки, паузы, будто записывает на пластинку, чтобы навсегда запечатлеть во Дворце Памяти. Сказки поселились в его залах. А потом Уилл замолкает — и это тоже часть игры. Они смотрят друг на друга в темноте — глаза давно привыкли к мраку, и Уилл не прячет взгляд. Ганнибал видит в его глазах красное свечение, появляющееся, если смотреть слишком долго. Уилл — хищник. «Охотник», — поправляет себя Ганнибал, ни на миг не забывая об этом. А потом он шипит от боли, когда Уилл склоняется над ним, лежащим на письменном столе, — острый край столешницы впивается в живот, но он не чувствует этого — он чувствует только болезненное, острое наслаждение и горячее дыхание на затылке. В темноте ему снова кажется, что у Уилла рога и клыки, и еще когти вместо ногтей. Это значит, что утром он опять обнаружит длинные кровавые полосы на плечах и спине. Кажется, Уилл просто не заботится об этом — на нём самом все заживает слишком быстро. …Уилл красив — Ганнибал любуется им. Ганнибал не находит в себе смелости признаться, что плата за сказки и беседы перестала быть только платой — теперь он и сам этого хочет. Ганнибалу даже немного страшно — а вдруг, если он расскажет, ему нечего будет дать в обмен на то, что он получает от Уилла. Ганнибал не может потерять Уилла — уже нет, не теперь. На самом деле Ганнибал подозревает, что Уилл и так знает о творящемся в его голове беспорядке и просто не показывает вида. Может быть, Уилла все устраивает. Может быть… …Рядом с Уиллом время идет дольше, подозрительно растягиваясь, — кажется, что ночи длятся несколько суток, кажется, что моменты, когда Уилл рассказывает сказки, превращаются в бесконечность. Ганнибал знает — Уилл позволит ему прожить любую жизнь в любой из них, стоит лишь попросить… Но никогда не делает этого. — Я знаю эти сказки, потому что знаю Дом, — однажды говорит Уилл. — Но я никогда не умел рассказывать. Табаки — прирожденный рассказчик, а мне пришлось многому научиться, чтобы преодолеть все, что мешало говорить… Мешало много чего — страх, старые обиды, сомнения. Теперь все растворилось в сказках, помноженное на бесконечное обожание Дома к своему любимцу. …Ганнибал и Уилл обращаются друг к другу по имени — в кличках нет смысла, когда они все равно видят друг друга насквозь. Ганнибал теряется лишь в одном — в возрасте Уилла. Не верит в легкомысленное «двадцать». Пусть физически и двадцать, но такая тьма, что смотрит на него из синих глаз, не скопилась бы и за век. В ответ на его вопрос Уилл рассказывает об Изнанке, где время течет иначе. О тех, кого забрасывает туда против воли, без возможности выбраться самостоятельно. О тех, кто способен путешествовать там по своему желанию, когда угодно. — Я не знаю, сколько времени я там был. Может быть, мы с вами почти ровесники, доктор. Уилл умопомрачительно спокоен в разговорах на любые темы. Но не всегда. — Ты делал это раньше… с мужчинами? — спрашивает Ганнибал. Уилл морщится, кривит рот. — Мне важно единение душ, а не сопоставимость тел. — Так делал? Уилл смотрит мимо него и говорит монотонным голосом: — Однажды я как-то застрял на Изнанке и встретил там одного человека, — он поднимает глаза на Ганнибала. — По-моему, это были вы. — Как? Уилл многозначительно усмехается: — А вы подумайте, все ли сны вы помните… И Ганнибал думает о первой Ночи Сказок, из которой помнит только голос — и ничего больше. И ему кажется, что это услужливая память специально стёрла все, чего он не должен был узнать раньше времени. Дом живет по своим законам — не нужно забывать об этом. …А потом Ганнибал говорит: «Называй меня «ты», и Уилл смеется: «Это сократит дистанцию, доктор. Мы ведь не хотим сокращать дистанцию, верно?» Это, пожалуй, больно, но Уилл вдруг грубо целует его в губы, прокусив тонкую кожу, и собственная кровь кажется Ганнибалу сладкой на вкус. …Зависимость — то, чего он всегда боялся, то, что было неприемлемо ни при каких условиях — теперь накрывает его с головой. К Уиллу тянет непередаваемо сильно, отчаянно и сладко. Не из-за сказок, бесед или историй. Ганнибал впервые чувствует своего, равного, и это сводит с ума ощущением беспрекословной зависимости. Ганнибал еще слишком молод, чтобы уметь контролировать ее.

*** О наплевательском отношении к ценному мнению окружающих

Постепенно Уилл перестал появляться по ночам в четвёртой, пропадая в кабинете Ганнибала и возвращаясь лишь под утро. Ганнибалу было не по себе, когда он думал, как все происходящее отразится на его репутации, если всплывет за стенами Дома. На это Уилл только смеялся: «Секреты Дома остаются в Доме», и тон его, не терпящий возражений, действовал успокаивающе — до первого полусмешка-полунамека, брошенного у Ганнибала за спиной. Только ленивый не знал об особенных отношениях, связывающих их двоих. Но, к чести обитателей Дома, у них не было привычки осуждать частную жизнь друг друга. Обсуждать — да, осуждать — нет. Хотя везде бывают исключения. — Я не видел его неделю! Неделю! Он постоянно пропадает с этим чертовым психом, который якобы психотерапевт! — вопил Табаки, размахивая руками и пугая посетителей Кофейника. — Чем они там вдвоем занимаются — ежу понятно! Перед ним стоял Сфинкс, мрачный, как туча, и молча слушал. Директор Дома, Акула, тоже не отличился излишней толерантностью. Даже несмотря на то, что Ганнибал не числился преподавателем, а Уилл давно перешагнул рубеж совершеннолетия. — Я все понимаю, но… — пробормотал он, когда Уилл и Ганнибал явились к нему по его же просьбе. — Но вы… должны прекратить ваши вечерние сеансы. — С какого? — С такого, мистер Грэм, что существуют определенные морально-этические нормы, которые нарушать… Уилл склонился над ним и шепнул что-то в ухо. Акула побагровел — казалось, даже под волосами кожа стала красной. Потом судорожно вздохнул и с трудом выдавил: — Пошли вон. Уилл развернулся и невозмутимо вышел из кабинета. Ганнибал бросил на Акулу последний взгляд и поспешно направился следом. — Что ты ему сказал? — Чтобы перестал приставать к студенткам, — хмыкнул Уилл. — Экий ханжа и подлец. Ганнибал не стал спрашивать, как Уилл узнал, — все равно получил бы в ответ неопределенное «увидел». Они шли мимо Кофейника, и по узкому коридору можно было идти рядом, только касаясь друг друга. Уилл вдруг сильно сжал его пальцы и остановился. — Спорим, всем наплевать, даже если я вас сейчас поцелую, доктор, — не дав ему произнести и слова, Уилл развернул его к себе и прижался губами к его губам. В коридоре застыл Табаки — кофе льется из наклоненной чашки, нижняя челюсть отвисла. — Табаки, сгинь, — буркнул Уилл, не оборачиваясь. Шакал пролепетал в ответ что-то невнятное и спешно ретировался. — Вот видите? Всем плевать. Ганнибал сначала смотрел на него недоуменно, а потом прижал к себе, сцепив за его спиной руки в замок, и рассмеялся. И это было так странно, так возбуждающе и пьяняще — обнимать Уилла в самом людном месте Дома — что невольно вызывало желание. Уилл, обхватив его за шею, прошептал: — Подождите до ночи, доктор. Или… идемте со мной. И Ганнибал шел по его следам, когда Уилл уводил его куда-то в самую глубь Дома, лавируя между прохожими в узких коридорах и не оглядываясь назад, — все правильно, Уилл ведь прекрасно знает, что Ганнибал, словно загипнотизированный, обязательно пойдет за ним.

*** Снова в Лесу

— Куда мы идем? — Тшшш… — Уилл оборачивается и еле слышно шипит, приложив палец к губам. — Не спугните нам Лес. — Что? — Увидите. Темно вокруг. Ганнибал уже привык к мраку, окутывающему Дом, но это место ему незнакомо, что невольно вызывает беспокойство. Уилл мгновенно улавливает изменения в его настроении. — Что-то не так? Ганнибал вытягивает руку, и Уилл хватает ее своей. — Мне… любопытно. — Это не то место, которое нам нужно. Еще нет. Он тянет его, увлекая за собой. Ганнибал почти ничего не видит, но слышит звуки — шорохи, плеск воды, тихие вдохи и шуршание. Звуки не пугают, даже напротив — действуют умиротворяюще, но Ганнибалу почему-то становится страшно. В голове мелькает: «Откуда в здании взяться воде?» Уилл ведет его вперед, и единственное, что не заставляет скатиться в панику, — тонкие пальцы, которые Ганнибал сжимает с силой, словно боясь, что они выскользнут из руки. — Я покажу вам самую красивую сказку Дома, доктор. Темно вокруг. Темнота никуда не уходит. В этой темноте светятся красным его глаза. — Страшно, — невольно признается Ганнибал. — Со мной не может быть страшно, — Уилл сильнее сжимает его пальцы, и Ганнибал тихо вздыхает. — Вы не чувствуете себя хищником, когда вам страшно? — Мы не хищники, Уилл. Хищник — не значит «не жертва». Мы — охотники. Уилл улыбается. Это вторая улыбка на памяти Ганнибала, и непроглядный мрак не может помешать ему увидеть ее — она кажется ему очень красивой. Ганнибал тянется поцеловать, запечатлеть на своих губах, чтобы аккуратно и бережно перенести потом во Дворец Памяти — Уиллу там предоставлена уже не одна комната, — но вдруг слышит в ответ: — А вы уверены, доктор, что сейчас вы точно не жертва? В нос врываются запахи — странно, он прежде и не замечал, что вокруг совершенно ничем не пахнет, пока они шли вперед. За запахами приходят звуки, за звуками — вкус. Воздух становится терпким и пряным, когда Ганнибал ловит его ртом. Лес обступает их, прижимаясь большими мягкими листьями, колючими стволами деревьев, цепкими ветками, обвивая ноги гибким лезвиям травы. Лес изучает Ганнибала, раздумывая, принять его или уничтожить, Лес гладит его, окутывает ароматом свежей хвои и гнилых листьев, и Ганнибал теперь понимает, чем всегда пахнет от Уилла. Ганнибалу страшно, потому что это все необъяснимо, и он вытягивает руки, ища в темноте опору… Уилл подхватывает его, не дав упасть, а потом сам же опрокидывает на мокрую траву. Лица Ганнибала касается жесткая шерсть, и он невольно вскрикивает, когда Уилл прижимает его к земле, придавив своим весом, держит руки, упираясь ладонями в его запястья. Ганнибал лежит под ним, словно распятый. — Нет… — Ганнибал вжимается спиной в пружинящую траву, словно пытаясь отстраниться. — Я… — Не кричите — все равно никто не услышит. Это переход на Изнанку. Здесь другие законы. И мы можем делать все, что захотим… Ганнибал смотрит прямо перед собой — темнота больше не скрывает очертаний ветвистых оленьих рогов, когтей, короткой шерсти на руках, клыков во рту. Страшно, потому что теперь это точно не кажется иллюзией. Потому что всё по-настоящему. Уилл рывком стягивает с него брюки. Не позволив подняться, снова прижимает к земле и коленом разводит его бедра в стороны. — Ваш дом не здесь. Вы охотитесь, убиваете и едите своих жертв снаружи. Но это — мой мир и моя реальность. Не удивляйтесь, что здесь все происходит по-моему. Тихий шепот на ухо, обжигающее дыхание. Ганнибал зажмуривается, чтобы не видеть перед собой красных глаз. Ему кажется, что Лес сжимается над ними в кольцо, что на них смотрят тысячи странных существ, и он вдруг снова думает, что все это ему только снится. А потом Уилл входит в него — резко и без предупреждения, заставляя поверить в свою реальность. И реальность становится болью. — Вы это чувствуете? Чувствуете, как ваше сознание будто выворачивается наизнанку? Он чувствует. Чувствует так, как никогда прежде, пытаясь оттолкнуть Уилла, сдерживая рвущийся из груди крик. Чувствует, когда уже перестает сопротивляться. Бесполезно. На Изнанке все не то, чем кажется. — Но я не позволю… — шепчет Уилл ему в ухо. «Не позволишь этому уничтожить меня?» — хочет сказать Ганнибал, но дыхания не хватает на слова. Боль уходит. Движения Уилла становятся плавными. Ганнибал наконец вздыхает, но не говорит ни слова. Он обнимает Уилла, судорожно вцепившись ему в спину, и чувствует не короткую жёсткую шерсть, а гладкую кожу. Открывает глаза — и видит перед собой почти черный в темноте взгляд, без признаков красного. Тонкие пальцы гладят его лицо — никаких когтей. Уилл целует его подбородок, потом губы, потом лоб. От боли уже нет и воспоминаний. Ганнибал выгибается под ним, и руки его теперь сжимают бедра Уилла. Ганнибалу хочется ощущать его глубже. Ганнибал смотрит в его глаза. Там он видит Лес — отражение деревьев, на ветру колышущиеся ветви, сизовато-зеленые листья, белесый туман — и Лес этот, как голодный призрак, затягивает его в себя, будто бы в самом деле выворачивая наизнанку, стремясь растворить, сделать своей частью… — Потому что вы — мой, — выдыхает Уилл ему в рот, и видение разлетается на куски. Ганнибал втягивает воздух — лихорадочно и нервно, потому что дыхание перехватывает. Ганнибал больше совсем не принадлежит себе. Уилл тянется рукой вниз и принимается ласкать его в ритме с собственными движениями. Тело послушно отзывается мелкой дрожью. Ганнибалу не страшно больше. Острое наслаждение накрывает их одновременно, и они не замечают, что в Лесу начинается настоящий ливень. …Возвращаясь в Дом, оба молчат. Запах хвои и гнилых листьев, всегда исходящий от Уилла, исчезает, и теперь оба пахнут дождем и землей — принимая их как одно целое, Лес без следа смыл с них все остальное.