Сезон сказок

*** Ночь Сказок. Интермедия

Того, что Дом давно предназначен под снос, не знал никто. Дом всегда жил особенной жизнью — той, которой никогда не жили обычные дома, лишенные таких выразительно-серых обшарпанных снаружи стен, изукрашенных цветописью граффити внутри, таких длинных черных коридоров, из которых по ночам выглядывала бездна, таких разных, беспокойных, странных жителей с целыми стаями тараканов в головах и карманах, с песнями и ключами, неприязнью к полиэтиленовым пакетам, страхом обычной жизни — той, которой живет Наружность; со сказками Изнанки, с растрепанными черными кудрями, страшными глазами, светящимися в темноте, и жутким шепотом: «Таков мой замысел, ты же видишь его, видишь?..» Дом выпивал до дна, Дом дарил взамен новую кровь, новую жизнь, новую судьбу, и платой за это оказывался тот, кто эту судьбу принимал. Потому что нельзя смотреть в бездну, если не хочешь, чтобы она вдруг взглянула тебе в ответ. Дом жил особенной жизнью — слишком особенной, слишком своей. Дом должен был умереть особенной смертью. Дом был обречён, и все было обречено. Так рассказывал Табаки в следующую Ночь Сказок, и все слушали его внимательно, очень внимательно. А внимательнее всех — Уилл. Он сидел на кровати, вместе с остальными, подогнув под себя ноги. Он не казался частью стаи. Сразу было и не понять, что его выделяло: то ли странный блеск очков в темноте, то ли неуместная торжественная поза — спина прямая, голова запрокинута назад, пальцы сплетены в замок, — то ли практически незаметный теперь, но все же ощутимый запах, исходящий от его тела, — мокрая хвоя и гнилые листья. Глаза его были закрыты, Уилл втягивал носом воздух, как зверь на охоте, будто стремясь поймать аромат слов Табаки, разложить их звучание на фонемы, а фонемы расщепить до вариантов, чтобы из них сложить потом новые слова — те, которые придутся ему по душе. Он никогда не хотел становиться вожаком четвертой. Не хотел становиться вожаком Дома. Он не просил об этом. Но у него не было выбора, потому что Дом отметил его как своего. Потому что Дом дал ему все, что имел сам, открыл секреты, показал свои тайны, доверился его безупречной эмпатии — и все из-за того, что Уилл понимал его как никто. Понимал до последней трещинки в стене, до последней щели в паркете. И сейчас сполна расплачивался за свой не-выбор. Стая чувствовала, как его бесит — не раздражает, не тревожит, а просто бесит — сказка Табаки, стая была взволнована и всеми своими глазами следила за вожаком. Уилл сидел неподвижно, лишь дышал глубоко и громко, как во сне, и вскоре вокруг него образовалось пустое пространство — находиться рядом с ним, разъяренным, едва сдерживающим себя, не хотел никто. Потому что каждый в четвёртой видел, как иногда по ночам над головой вожака поднимаются ветвистые оленьи рога и как он уходит по темным коридорам в Лес. И что он там делает, знать не хотели.

*** Расплата

— Уилл… — Лорд трясет его за плечо, потому что сказка кончилась, ночь кончилась, а Уилл так и не сдвинулся с места. Он вздрагивает, встряхнув головой, и смотрит на Лорда абсолютно пустым взглядом. Мысли его не здесь, мысли его далеко-далеко, где-то за пределами, комнаты, Дома, даже за пределами Изнанки. Он вдруг сжимает руку Лорда, кивает ему, а потом встает и стремительно уходит прочь. Ганнибал провожает его встревоженным взглядом — и направляется следом. Уилл уходит в Лес. Чавкает мокрая трава под ногами, обвивая босые ступни, лопаются с мерзким звуком противные слизни — ему настолько все равно, что он даже не отшвыривает их по привычке с дороги. Кожа делается черной, длинные пальцы искривляются, и вместо ногтей на них вырастают когти — острые, как лезвия ножей. Уилл идёт вперед, вдыхая ароматы Леса, вдыхая запахи хвои и гниющих листьев, утопая в болоте, цепляясь рогами за ветви деревьев, путаясь в них. Глаза слезятся, сердце бьётся, как бешеное, неистово стуча о ребра; он тяжело вздыхает, сглатывая горечь во рту, и падает на колени в мокрую траву, не в силах уже подняться. Корни деревьев, как живые, оплетают его руки, не дают встать, прижимают к траве. И трава кажется ему такой мягкой, такой приятной на ощупь, что хочется лечь, погрузиться в нее, вдохнуть сладковато-гнилостный аромат, уснуть и не просыпаться больше. Лес не отпускает. Лес держит его. Лес врос в него. Лес живет в нем, пробиваясь ветками в вены, прорастая листьями сквозь кожу, оплетая корнями сердце. «Пожалуйста», — шепчет Уилл, вытягиваясь всем телом, пытаясь освободить руки, получить возможность двигаться, дышать… «Пожалуйста», — повторяет он, дергаясь, как припадочный, скаля острые клыки, зажмуривая глаза. «Пожалуйста», — шепчет Уилл, опускаясь на мокрую траву. Дом победил. Он никогда не уйдет отсюда. И Дом никогда не уйдет из него. Уилл тихо всхлипывает украдкой.

***

Ганнибал находит его на полу в одном из бесконечных коридоров. Уилл лежит на спине, руки его широко раскинуты в стороны, глаза открыты. Ганнибалу кажется, что он не дышит — сердце пропускает удар, когда он бросается к безжизненному телу, щупает пульс, подносит ладонь к приоткрытому рту и наконец облегчённо вздыхает. «Уилл…» — шепчет Ганнибал, приподнимая его за плечи и прижимая к себе. Его тело такое холодное, что кажется, будто жизнь уже ушла из него. Но Ганнибал знает, что это не так: он слышал, как едва различимо ещё бьётся сердце. На следующий день Ганнибал приходит в Могильник ранним утром, когда все ещё спят. Почти все. Уилл сидит на своей койке, обхватив колени руками, и чуть заметно раскачивается из стороны в сторону. Глаза закрыты, кожа бледная как мел, но на лице — странное, пугающее удовлетворение. Будто мыслями он далеко отсюда, от этого сырого, неуютного места с неоштукатуренными стенами в грубых трещинах, от железной койки, от резко пахнущего больницей постельного белья… Уилл бродит по Изнанке — Ганнибал чувствует, почти видит, как над головой у него ветвятся призрачные оленьи рога. — Уилл… Он не отвечает. Не реагирует вообще, пока Ганнибал не касается его руки — только тогда Уилл открывает глаза. Ганнибал смотрит в них и невольно подаётся в сторону, отвернувшись: глаза у Уилла черные, зрачок расширен настолько, что почти не видно радужки. — Скажи, где ты был, — шепчет Ганнибал. — Куда тебя занесло в эту Ночь Сказок? Уилл молчит, безучастно глядя сквозь него. Ноздри щекочет странный запах, не тот, что исходит от Уилла обычно, — к нотам хвои и прелой листвы добавляется еще одна. Зловещая сладковатая, тяжелая. Ганнибал принюхивается, втягивая воздух, и ему становится жутко. — Уилл, — повторяет он мягко. Кладет руку на колено Уилла, слегка сжимая, и чувствует, как он едва заметно вздрагивает. Вздрагивает и моргает, фокусируя взгляд. — Скажи мне, который час, кто ты и где ты, — шепчет Ганнибал, доставая блокнот и ручку. — И нарисуй часы. Это поможет тебе вернуться в реальность. На миг ему кажется, что Уилл не станет ничего делать — просто замрёт опять в неестественной позе, не реагируя на его слова. Но Уилл медленно берет дрожащими пальцами перьевую ручку и заносит над бумагой. — Меня зовут… Уилл Грэм, — тихо произносит он. — Сейчас, — быстрый взгляд на наручные часы, — пять тридцать утра. Я в Доме, в Могильнике. И я только что вернулся с Изнанки. Ганнибал принимает из его рук блокнот, смотрит на рисунок, и к горлу постепенно подступает что-то горькое. Неровный циферблат, сбившиеся цифры и стрелки. Уилл болен. Энцефалит и Изнанка пополам съедают его разум, Дом уничтожает его, готовясь к собственной смерти. Дом хочет забрать его с собой. — Все в порядке, — шепчет Уилл, словно услышав его мысли, и кладет свою ладонь на его руку. — Ты же не позволишь. Ты же мой якорь. Как я — твой. — В порядке, — отвечает Ганнибал, пряча взгляд. Когда он не смотрит на Уилла, ему кажется, будто что-то в нем ещё можно спасти.

*** Равновесие и шестеренки

Уилл выходит из Могильника поздней весной, перед самым выпуском. Кожа его становится почти белой, темные кудри спадают до плеч, под глазами глубокие черные тени. Ганнибал видит его в коридоре и уже делает шаг к нему, как его тянут за рукав, заставляя обернуться. Он оборачивается. И видит увешанного связками ключей Шакала Табаки. — Равновесие. Когда мы обретаем что-то, мы обязательно должны и что-нибудь потерять, — говорит он. — Круг замыкается, и сделать уже ничего нельзя. Если не знать особенных путей. Ганнибал качает в ответ головой. — Помогите ему. Уиллу. Когда снесут Дом, ему станет совсем плохо, — продолжает Табаки. — А если вы не поможете, то уже никто. — Как я помогу? Шакал протягивает кулак, коснувшись его руки. Ганнибал подставляет ладонь, и Шакал, вложив в нее что-то маленькое, холодное и острое, крепко зажимает его пальцы. — Я вас приглашаю на другой круг, — шепот Табаки становится таким тихим, что слов почти невозможно разобрать. — Не смотрите пока. Это вам пригодится. Вы поймёте, когда можно посмотреть. Ганнибал прислушивается к ощущением. Маленький плоский диск обжигает кожу льдом, но быстро нагревается от тела — Ганнибал сразу вспоминает заколдованные монеты из детских сказок, но не удивляется. Дом отучил его удивляться. — Почему только я могу его спасти? — Вы не знаете, каким он был до вас. Вы изменили его. — Он изменил меня куда сильнее. — Конечно. Но он и сам поменялся. Стал хотя бы похож на человека, — Табаки в своей коляске резво откатывается в соседний коридор, бросив на него последний взгляд. — Не забудьте, что должны сделать. Ганнибал разворачивается, отходит на пару шагов и оглядывается: Табаки исчез, как будто его и не было. Уилл все ещё сидит на полу, прижавшись спиной к стене, уставившись в потолок пустым, остекленевшим взглядом. Ганнибал подходит и садится рядом. Между ними — несколько дюймов старого, рассохшегося паркета, и эти несколько дюймов кажутся целой милей. — Однажды ты сказал, что Ночь Сказок не кончится никогда, — едва шевеля губами, произносит Ганнибал. — Что ты будешь рассказывать истории вечно, потому что в запасе у тебя их тысячи. Уилл, так ненавидевший смотреть в упор, вдруг поднимает взгляд и долго не сводит его с лица Ганнибала. Пронзительно-синие глаза сейчас выглядят почти черными, блики не играют в них, и кажется, будто это бездна смотрит из его зрачков. — Когда Дома не станет, половина жителей уйдет на Изнанку, половина — в Наружность. Мне нет места ни там, ни там, я просто исчезну, растворюсь, словно меня и не было. Дом сотрёт вместе с собой и все упоминания обо мне, — судорожно, срываясь на хрип, шепчет он. — Но вместе с тобой я смогу уйти на Изнанку. Смогу уйти вслед за остальными. Если у меня будет что терять, если у меня будешь ты, Дом даст мне шанс. Пойдем вместе. И тогда сказки будут звучать вечно. Ганнибал молчит и опускает глаза, не выдержав его взгляда. Уилл усмехается горько, так горько, что горечь сочится из его слов, собираясь комком в горле. — Не отвечайте, доктор. Я всегда все чувствую. Я и так знаю, что вы скажете. — Почему ты думаешь, что нет другого выхода? — Кто я без Дома? — хмыкает Уилл, закрывая лицо руками. — Кем я буду, когда его не станет? Я не смогу шататься по Изнанке в одиночестве, зная, что мне некуда вернуться. — Так возвращайся на другую сторону. — В Наружность? Уилл смотрит на него и улыбается — это одна из немногих его улыбок на памяти Ганнибала. И сейчас она — вымученная и грустная. — Вы это серьезно, доктор? Мир не принял меня тогда, в детстве, а теперь тем более не примет. Я давно уже не ребенок, чтобы уметь подстраиваться под него. Впрочем, я не делал этого и ребенком. Уилл вдруг резко замолкает, коротко и надрывно вздохнув. А потом накрывает пальцы Ганнибала своей ладонью, второй рукой нежно проводит по его щеке, берет за подбородок, целует в губы… — Знаешь, с тобой было хорошо. Я бы повторил. — Ты так уверен, что не придется? — Я не уверен, — Уилл выпускает его руку и отворачивается. — Я просто знаю. Они сидят молча какое-то время. Тени пляшут на стенах, рисуя зловещие узоры, танцуют на старом паркете, сочась из щелей, подползают ближе, касаются ног своими щупальцами… Уилл вдруг звонко хлопает ладонью по полу, и тени поспешно прячутся обратно в щели. — Уходи, Ганнибал. Ты живой. Не думай о том, что было мертвым с самого начала, — с нажимом, с ядовитой злостью бросает он. — Я не разрешаю тебе убивать себя. Дому не разрешаю. Себе не разрешаю. Как однажды не разрешил Лесу, ты помнишь? Ганнибал помнит — память давно вернула ему его первую Ночь Сказок. Он помнит темный лабиринт бесконечных коридоров, лунный свет и жёсткую мокрую траву, помнит, как ветви деревьев впивались в его тело, как корни оплетали его ноги, недобро сжимаясь, как Лес, в который он попал впервые — чужак, незваный гость, добыча — жаждал его крови. Ганнибал помнит, каково было ощущать себя «не-хищником». Помнит то отвратительное чувство беспомощности, когда он прикоснулся к чему-то странному, страшному, неизведанному. И ещё он помнит, как Уилл закрыл его своим телом, подставляя руки и грудь под безжалостные когти деревьев. И как Лес отступил перед ним и принял их обоих. А минутой позже там, на жёсткой траве, Ганнибал закрывал глаза, впиваясь пальцами Уиллу в спину, и в их сбитом, судорожном дыхании чувствовалось дыхание Леса. — Я помню, — тихо говорит Ганнибал. — Тогда уходи. Мне нечего дать тебе больше. Ганнибал молча встает и уходит, не прощаясь, но оглядываясь на каждом шагу. Сжатый кулак что-то греет изнутри, почти обжигая, и он вдруг вспоминает наказ Шакала. За поворотом, когда Уилл уже не может его увидеть, Ганнибал разжимает пальцы: на ладони лежит маленькая серебряная шестеренка с продетой через нее красной шерстяной нитью — подарок Табаки.