Bow

Сны меняются — через некоторое время. Ей больше не являются видения, как её отец обращается в камень, как его тело попадает в ловушку и он тянет руку к своей единственной дочери. Она больше не кладет свою ладонь в его, вздрагивая от каменно-холодного прикосновения. Иногда ей снится Джессамина, когда она была ребенком, а мать расчёсывала её волосы своими пальцами. Он хмурится от этих воспоминаний, заставляющих Эмили просыпаться со слёзами, льющимися из глаз — тех, где мать снова рядом с ней, с её мягким прикосновением на её щеках. Затем ей снится Далила, на некоторое время. Ведьма шествует по Бездне, разъярённая и озлобленная, а она, в свою очередь, наблюдает и вычисляет, ожидая своего шанса ударить. Её взгляд становится острым, словно игла, за тканью её маски, и она движется в тени так, будто является частью Бездны. Сила скрыта в её фигуре, высокой, но c нежным лицом. Она — загадка, интригующая и завораживающая. Он осознаёт, что чем больше она бродит по Карнаке, чем больше открывается ему, тем меньше он о ней знает. И Далила взывает к ее разуму, кормит тошнотворным шёпотом семейных уз, её кровь страдает, и всё же она слушает. Её сердце взывает к матери и отцу, но разум затуманен, клубится в замешательстве, пытаясь понять. В эти моменты её рука поглаживает его ладонь, глаза смотрят далеко и на этот раз разыскивают то, что он не сможет дать. Поэтому он ждет её возвращения, поворачивает её лицо к себе, и пелена спадает с её с глаз. Он манит её в утешение Бездны, в дым, что требует тайн, окружающих её. Целует её глаза, чтобы они стали всевидящими — и незрячими. И они меняются вновь, её сны, пока метка пульсирует на руке и она убивает, не проливая крови. Эмили Аттано — интересное существо, не совсем человеческое, но и не являющееся частью Бездны. Ей снится трон. Но этот не сделан из выгоревшего угля и прошёптанных молитв. Тот, другой, который Вера Морэй и другие создали для него, годами высекая кости. Трон Дануолла не выходит у неё из головы, и порой она занимает его. Порой же шагает вокруг него, со спокойным и умиротворённым разумом, проводя пальцами по его большой спинке. Императорское Величество. «Ах», — говорит он, и она поворачивается к нему. «Я так ждала окончания придворного собрания, чтобы сбежать в ночь», — голос её звучит тонко, издалека, давно погребенные сожаления звенят в её словах. Он не отвечает, наблюдает за ней: величественная спина прямая, руки крепко сцеплены на коленях. Кровь Императрицы бежит по её жилам. «Я должна стать лучше», — теперь она внимательно смотрит на него, — «я желаю стать лучше». Он сжимает челюсть. Ночи в Гристоле длинные, воздух на крыше Башни Дануолла свеж, тени крадутся по черепице. Ее губы размыкаются, чтобы произнести что-то ещё, но она останавливается, встаёт, худая, высокая и ловкая. Её ум острее клинка, что она приняла в дар из покрытых шрамами рук отца. Её рука поглаживает его плечо, его же руки сомкнуты на его груди. Невидящие очи видят всё. Однажды она вернётся на трон, и ей будет некогда гоняться за тенями. «Как пожелаешь, Императрица».