Одуванчики и фиалки.

      Даже в самых крепких отношениях спустя какое-то время появляются трещинки. Самый прочный фундамент средневековых зданий порой покрывается тонкой сеточкой заполненных воздухом морщинок, опоясывающих каждый кирпич, будто паутиной. Стоит задать вопрос семейной паре, прожившей более полувека вместе плечом к плечу, как они тут же сконфузятся и тихо пролепечут: «В любви не без ссор». Но для Ацуши это было потрясением. Впервые они с Дазаем поссорились из-за пустяка — всякое бывает, но Накаджима не находил себе места в течение дня.       Никто не смел делать больно его Дазаю. Даже он сам.       Дазай всегда сохранял бесстрастное выражение лица, скрывая чувства подобно опытному фокуснику, скрывающему дрожь перед каждым номером. Но Ацуши тоже совсем не дурак. Он чувствует, когда его парень запирается в комнате, чтобы сдержать накатившие эмоции и кусает тонкую кожу под бинтами, надеясь в очередной раз не загреметь в больницу с новым повреждением.       Ацуши отлично знает, что скрывается под бинтами Дазая. Ацуши чувствует, что скрывается под кожей эспера.       Но если с Ацуши все просто, то с его парнем – гораздо сложнее.       Дазай ненавидит делать своему тигренку больно. Он яростно ненавидит Ацуши, когда тот царапает руки или разрывает ногтями упругую кожу щек. Он хочет дать ему пощечину, чтобы прекратить это. А потом он хочет дать пощечину самому себе, а лучше попросту выстрелить себе в висок.       Дазая душат эмоции, и он отчаянно пытается их заглушить, то прикасаясь к лезвию, то резко отдергивая руку. Стоит ему подумать, что этот маленький надрез, который он хочет сделать, принесет его малышу, как рука начинает предательски дрожать, а мозг настойчиво твердить, что это будет глупо. И опрометчиво.       Сердце явно не согласно.       Сердце всю его жизнь не согласно с велениями разума.       Ацуши пропадает на целый день после того, как Дазай замечает на его руках розовато-белые бинты, а последний уже чувствует, как беспокойство накатывает с новой силой. Вдруг он решит, что не заслуживает жизни? Вдруг он гуляет с кем-нибудь другим, кто ни за что не причинит ему боли? Вдруг, вдруг, вдруг!       Дазай раскидывает вещи и бьет стаканы, пытаясь не зарезаться осколком по случайному стечению обстоятельств. У Дазая все ладони в крови, а часть бинтов сорвана и валяется там же, где и осколки когда-то любимого стакана. Под горой битой посуды тихо вибрирующий телефон. В полнейшей и до жути болезненной тишине этот звук слишком громкий, и Дазай неловко зажимает уши ладонями. На дисплее высвечивается ярко-красное «бесплатный элитный алкоголь», и трясущейся рукой Осаму достает аппарат из груды осколков, отвечая на вызов.       Из динамиков доносится громкий голос Чуи, снова чем-то недовольного, а Дазай, не сдержавшись, издает полувой-полустон и медленно садится на колени. Чуя бешено верещит о том, что их проблемы сведут его в могилу, но стойко выслушивает все: от причины до следствия.       Дазай ему благодарен, но все еще ненавидит его за то, что не дал спокойно пострадать.       Проблему разговор не решает, но Осаму становится легче, и он, отключив мобильник, начинает медленно сгребать осколки, с трудом дыша ртом. Ацуши не появляется вплоть до ночи, а потом, холодный и дрожащий, забирается в кровать к Дазаю, неловко оттесняясь ближе к стене, боясь коснуться окоченевшими ладонями теплой кожи любимого. Осаму быстро притягивает дрожащего тигренка за талию и, уткнувшись ему в шею, засыпает.       Он ни за что не решится сказать Ацуши снова то, что причинит ему боль. И никогда не решится бередить старые раны. Но ненавидеть себя он перестанет еще нескоро. Или, точнее сказать, никогда.       — Сладких снов, Ацуши-кун.